The Russian army was commanded by Kutúzov and his staff, and also by the Emperor from Petersburg. Before the news of the abandonment of Moscow had been received in Petersburg, a detailed plan of the whole campaign had been drawn up and sent to Kutúzov for his guidance. Though this plan had been drawn up on the supposition that Moscow was still in our hands, it was approved by the staff and accepted as a basis for action. Kutúzov only replied that movements arranged from a distance were always difficult to execute. So fresh instructions were sent for the solution of difficulties that might be encountered, as well as fresh people who were to watch Kutúzov’s actions and report upon them.
Русская армия управлялась Кутузовым с его штабом и государем из Петербурга. В Петербурге, еще до получения известия об оставлении Москвы, был составлен подробный план всей войны и прислан Кутузову для руководства. Несмотря на то, что план этот был составлен в предположении того, что Москва еще в наших руках, план этот был одобрен штабом и принят к исполнению. Кутузов писал только, что дальние диверсии всегда трудно исполнимы. И, для разрешения встречавшихся трудностей, присылались новые наставления и лица, долженствовавшие следить за его действиями и доносить о них.
Besides this, the whole staff of the Russian army was now reorganized. The posts left vacant by Bagratión, who had been killed, and by Barclay, who had gone away in dudgeon, had to be filled. Very serious consideration was given to the question whether it would be better to put A in B’s place and B in D’s, or on the contrary to put D in A’s place, and so on—as if anything more than A’s or B’s satisfaction depended on this.
Кроме того, теперь в русской армии преобразовался весь штаб. Замещались места убитого Багратиона и обиженного, удалившегося Барклая. Весьма серьезно обдумывали, что будет лучше: А. поместить на место Б., а Б. на место Д., или, напротив, Д. на место А. и т. д., как будто чтò-нибудь, кроме удовольствия А. и Б., могло зависеть от этого.
As a result of the hostility between Kutúzov and Bennigsen, his Chief of Staff, the presence of confidential representatives of the Emperor, and these transfers, a more than usually complicated play of parties was going on among the staff of the army. A was undermining B, D was undermining C, and so on in all possible combinations and permutations. In all these plottings the subject of intrigue was generally the conduct of the war, which all these men believed they were directing; but this affair of the war went on independently of them, as it had to go: that is, never in the way people devised, but flowing always from the essential attitude of the masses. Only in the highest spheres did all these schemes, crossings, and interminglings appear to be a true reflection of what had to happen.
В штабе армии, по случаю враждебности Кутузова с своим начальником штаба, Бенигсеном, и присутствия доверенных лиц государя и этих перемещений, шла более чем обыкновенно сложная игра партий: А. подкапывался под Б., Д. под С. и т. д., во всех возможных перемещениях и сочетаниях. При всех этих подкапываниях, предметом интриг большею частью было то военное дело, которым думали руководить все эти люди; но это военное дело шло независимо от них, именно так, как оно должно было итти, т. е. никогда не совпадая с тем, чтó придумывали люди, а вытекая из сущности отношения масс. Все эти придумыванья, скрещиваясь, перепутываясь, представляли в высших сферах только верное отражение того, чтò должно было совершиться.
Prince Michael Ilariónovich! (wrote the Emperor on the second of October in a letter that reached Kutúzov after the battle at Tarútino) Since September 2 Moscow has been in the hands of the enemy. Your last reports were written on the twentieth, and during all this time not only has no action been taken against the enemy or for the relief of the ancient capital, but according to your last report you have even retreated farther. Sérpukhov is already occupied by an enemy detachment and Túla with its famous arsenal, so indispensable to the army, is in danger. From General Wintzingerode’s reports, I see that an enemy corps of ten thousand men is moving on the Petersburg road. Another corps of several thousand men is moving on Dmítrov. A third has advanced along the Vladímir road, and a fourth, rather considerable detachment is stationed between Rúza and Mozháysk. Napoleon himself was in Moscow as late as the twenty-fifth. In view of all this information, when the enemy has scattered his forces in large detachments, and with Napoleon and his Guards in Moscow, is it possible that the enemy’s forces confronting you are so considerable as not to allow of your taking the offensive? On the contrary, he is probably pursuing you with detachments, or at most with an army corps much weaker than the army entrusted to you. It would seem that, availing yourself of these circumstances, you might advantageously attack a weaker one and annihilate him, or at least oblige him to retreat, retaining in our hands an important part of the provinces now occupied by the enemy, and thereby averting danger from Túla and other towns in the interior. You will be responsible if the enemy is able to direct a force of any size against Petersburg to threaten this capital in which it has not been possible to retain many troops; for with the army entrusted to you, and acting with resolution and energy, you have ample means to avert this fresh calamity. Remember that you have still to answer to our offended country for the loss of Moscow. You have experienced my readiness to reward you. That readiness will not weaken in me, but I and Russia have a right to expect from you all the zeal, firmness, and success which your intellect, military talent, and the courage of the troops you command justify us in expecting.
«Князь Михаил Иларионович! — писал государь от 2-го октября, в письме, полученном после Тарутинского сражения. — С 2-го сентября Москва в руках неприятельских. Последние ваши рапорты от 20-го; и в течение всего сего времени, не только что ничего не предпринято для действия противу неприятеля и освобождения первопрестольной столицы, но даже, по последним рапортам вашим, вы еще отступили назад. Серпухов уже занят отрядом неприятельским, и Тула, с знаменитым и столь для армии необходимым своим заводом, в опасности. По рапортам от генерала Винцингероде вижу я, что неприятельский 10 000-й корпус подвигается к Петербургской дороге. Другой, в нескольких тысячах, также подается к Дмитрову. Третий подвинулся вперед по Владимирской дороге. Четвертый, довольно значительный, стоит между Рузою и Можайском. Наполеон же сам по 25-е число находился в Москве. По всем сим сведениям, когда неприятель сильными отрядами раздробил свои силы, когда Наполеон еще в Москве сам, с своею гвардией, возможно ли, чтобы силы неприятельские, находящиеся перед вами, были значительны и не позволяли вам действовать наступательно? С вероятностью, напротив того, можно полагать, что он вас преследует отрядами, или по крайней мере, корпусом, гораздо слабее армии, вам вверенной. Казалось, что пользуясь сими обстоятельствами, могли бы вы с выгодою атаковать неприятеля слабее вас и истребить оного или, по меньшей мере, заставя его отступить, сохранить в наших руках знатную часть губерний, ныне неприятелем занимаемых, и тем самым отвратить опасность от Тулы и прочих внутренних наших городов. На вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург для угрожания сей столице, в которой не могло остаться много войска, ибо с вверенною вам армиею, действуя с решительностью и деятельностью, вы имеете все средства отвратить сие новое несчастие. Вспомните, что вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы. Вы имели опыты моей готовности вас награждать. Сия готовность не ослабнет во мне, но я и Россия вправе ожидать с вашей стороны всего усердия, твердости и успехов, которые ум ваш, воинские таланты ваши и храбрость войск, вами предводительствуемых, нам предвещают».
But by the time this letter, which proved that the real relation of the forces had already made itself felt in Petersburg, was dispatched, Kutúzov had found himself unable any longer to restrain the army he commanded from attacking and a battle had taken place.
Но в то время как письмо это, доказывающее то, что существенное отношение сил уже отражалось и в Петербурге, было в дороге, Кутузов не мог уже удержать командуемую им армию от наступления, и сражение уже было дано.
On the second of October a Cossack, Shapoválov, who was out scouting, killed one hare and wounded another. Following the wounded hare he made his way far into the forest and came upon the left flank of Murat’s army, encamped there without any precautions. The Cossack laughingly told his comrades how he had almost fallen into the hands of the French. A cornet, hearing the story, informed his commander.
2-го октября казак Шаповалов, находясь в разъезде, убил из ружья одного и подстрелил другого зайца. Гоняясь за подстреленным зайцем, Шаповалов забрел далеко в лес и наткнулся на левый фланг армии Мюрата, стоящий без всяких предосторожностей. Казак смеясь рассказал товарищам, как он чуть не попался французам. Хорунжий, услыхав этот разсказ, сообщил его командиру.
The Cossack was sent for and questioned. The Cossack officers wished to take advantage of this chance to capture some horses, but one of the superior officers, who was acquainted with the higher authorities, reported the incident to a general on the staff. The state of things on the staff had of late been exceedingly strained. Ermólov had been to see Bennigsen a few days previously and had entreated him to use his influence with the commander in chief to induce him to take the offensive.
Казака призвали, расспросили; казачьи командиры хотели воспользоваться этим случаем, чтоб отбить лошадей, но один из начальников, знакомый с высшими чинами армии, сообщил этот факт штабному генералу. В последнее время в штабе армии положение было в высшей степени натянутое. Ермолов, за несколько дней перед этим, придя к Бенигсену, умолял его употребить свое влияние на главнокомандующего, для того чтобы сделано было наступление.
“If I did not know you I should think you did not want what you are asking for. I need only advise anything and his Highness is sure to do the opposite,” replied Bennigsen.
— Ежели бы я не знал вас, я подумал бы, что вы не хотите того, о чем вы просите. Стòит мне посоветовать одно, чтобы светлейший наверное сделал противоположное, — отвечал Бенигсен.
The Cossack’s report, confirmed by horse patrols who were sent out, was the final proof that events had matured. The tightly coiled spring was released, the clock began to whirr and the chimes to play. Despite all his supposed power, his intellect, his experience, and his knowledge of men, Kutúzov—having taken into consideration the Cossack’s report, a note from Bennigsen who sent personal reports to the Emperor, the wishes he supposed the Emperor to hold, and the fact that all the generals expressed the same wish—could no longer check the inevitable movement, and gave the order to do what he regarded as useless and harmful—gave his approval, that is, to the accomplished fact.
Известие казаков, подтвержденное посланными разъездами, доказало окончательную зрелость события. Натянутая струна соскочила, и зашипели часы, и заиграли куранты. Несмотря на всю свою мнимую власть, на свой ум, опытность, знание людей, Кутузов, приняв во внимание записку Бенигсена, посылавшего лично донесения государю, выражаемое всеми генералами одно и то же желание, предполагаемое им желание государя и сведение казаков, уже не мог удержать неизбежного движения и, отдав приказание на то, чтò он считал бесполезным и вредным — благословил совершившийся факт.