Bennigsen’s note and the Cossack’s information that the left flank of the French was unguarded were merely final indications that it was necessary to order an attack, and it was fixed for the fifth of October.
Записка, поданная Бенигсеном о необходимости наступления и сведения казаков о незакрытом левом фланге французов были только последние признаки необходимости отдать приказание о наступлении, и наступление было назначено на 5-е октября.
On the morning of the fourth of October Kutúzov signed the dispositions. Toll read them to Ermólov, asking him to attend to the further arrangements.
4-го октября утром Кутузов подписал диспозицию. Толь прочел ее Ермолову, предлагая ему заняться дальнейшими распоряжениями.
“All right—all right. I haven’t time just now,” replied Ermólov, and left the hut. The dispositions drawn up by Toll were very good. As in the Austerlitz dispositions, it was written—though not in German this time:
— Хорошо, хорошо, мне теперь некогда, — сказал Ермолов и вышел из избы. Диспозиция, составленная Толем, была очень хорошая. Так же, как и в Аустерлицкой диспозиции было написано, хотя и не по-немецки:
“The First Column will march here and here,” “the Second Column will march there and there,” and so on; and on paper, all these columns arrived at their places at the appointed time and destroyed the enemy. Everything had been admirably thought out as is usual in dispositions, and as is always the case, not a single column reached its place at the appointed time.
«Die erste Colonne marschirt туда-то и туда-то, die zweite Colonne marschirt туда-то и туда-то,» и т. д. И все эти колонны на бумаге приходили в назначенное время в свое место и уничтожали неприятеля. Всё было, как и во всех диспозициях, прекрасно придумано, и, как и по всем диспозициям, ни одна колонна не пришла в свое время и на свое место.
When the necessary number of copies of the dispositions had been prepared, an officer was summoned and sent to deliver them to Ermólov to deal with. A young officer of the Horse Guards, Kutúzov’s orderly, pleased at the importance of the mission entrusted to him, went to Ermólov’s quarters.
Когда диспозиция была готова в должном количестве экземпляров, был призван офицер и послан к Ермолову, чтобы передать ему бумаги для исполнения. Молодой кавалергардский офицер, ординарец Кутузова, довольный важностью данного ему поручения, отправился на квартиру Ермолова.
“Gone away,” said Ermólov’s orderly. The officer of the Horse Guards went to a general with whom Ermólov was often to be found.
— Уехали, — отвечал денщик Ермолова. Кавалергардский офицер пошел к генералу, у которого часто бывал Ермолов.
“No, and the general’s out too.”
— Нет, и генерала нет.
The officer, mounting his horse, rode off to someone else.
Кавалергардский офицер, сев верхом, поехал к другому.
“No, he’s gone out.”
— Нет, уехали.
“If only they don’t make me responsible for this delay! What a nuisance it is!” thought the officer, and he rode round the whole camp. One man said he had seen Ermólov ride past with some other generals, others said he must have returned home. The officer searched till six o’clock in the evening without even stopping to eat. Ermólov was nowhere to be found and no one knew where he was. The officer snatched a little food at a comrade’s, and rode again to the vanguard to find Milorádovich. Milorádovich too was away, but here he was told that he had gone to a ball at General Kíkin’s and that Ermólov was probably there too.
«Как бы мне не отвечать за промедление! Вот досада!» думал офицер. Он объездил весь лагерь. Кто говорил, что видели, как Ермолов проехал с другими генералами куда-то, кто говорил, что он верно опять дома. Офицер, не обедая, искал до шести часов вечера. Нигде Ермолова не было, и никто не знал, где он был. Офицер наскоро перекусил у товарища и поехал опять в авангард к Милорадовичу. Милорадовича не было тоже дома, но тут ему сказали, что Милорадович на балу у генерала Кикина, что должно быть и Ермолов там.
“But where is it?”
— Да где же это?
“Why, there, over at Échkino,” said a Cossack officer, pointing to a country house in the far distance.
— А вон, в Ечкине, — сказал казачий офицер, указывая на далекий, помещичий дом.
“What, outside our line?”
— Да как же там, за цепью?
“They’ve put two regiments as outposts, and they’re having such a spree there, it’s awful! Two bands and three sets of singers!”
— Выслали два полка наших в цепь. Там нынче такой кутеж идет, беда! Две музыки, три хора песенников.
The officer rode out beyond our lines to Échkino. While still at a distance he heard as he rode the merry sounds of a soldier’s dance song proceeding from the house.
Офицер поехал за цепь к Ечкину. Издалека еще, подъезжая к дому, он услыхал дружные, веселые звуки плясовой солдатской песни.
“In the meadows... in the meadows!” he heard, accompanied by whistling and the sound of a torban, drowned every now and then by shouts. These sounds made his spirits rise, but at the same time he was afraid that he would be blamed for not having executed sooner the important order entrusted to him. It was already past eight o’clock. He dismounted and went up into the porch of a large country house which had remained intact between the Russian and French forces. In the refreshment room and the hall, footmen were bustling about with wine and viands. Groups of singers stood outside the windows. The officer was admitted and immediately saw all the chief generals of the army together, and among them Ermólov’s big imposing figure. They all had their coats unbuttoned and were standing in a semicircle with flushed and animated faces, laughing loudly. In the middle of the room a short handsome general with a red face was dancing the trepák with much spirit and agility.
— «Во-олузях... во-олузях!.. » с присвистом и с торбаном слышалось ему, изредка заглушаемое криком голосов. Офицеру и весело стало на душе от этих звуков, но вместе с тем и страшно за то, что он виноват, так долго не передав важного, порученного ему, приказания. Был уже девятый час. Он слез с лошади и вошел на крыльцо большого, сохранившегося в целости помещичьего дома, находившегося между русских и французов. В буфете и в передней суетились лакеи с винами и яствами. Под окнами стояли песенники. Офицера ввели в дверь, и он увидал вдруг всех вместе важных генералов армии, в том числе и большую, заметную фигуру Ермолова. Все генералы были в расстегнутых сюртуках, с красными, оживленными лицами и громко смеялись, стоя полукругом. В середине залы, красивый, невысокий генерал с красным лицом бойко и ловко выделывал трепака.
“Ha, ha, ha! Bravo, Nicholas Iványch! Ha, ha, ha!”
— Ха, ха, ха! Ай да Николай Иванович! ха, ха, ха!..
The officer felt that by arriving with important orders at such a moment he was doubly to blame, and he would have preferred to wait; but one of the generals espied him and, hearing what he had come about, informed Ermólov. Ermólov came forward with a frown on his face and, hearing what the officer had to say, took the papers from him without a word.
Офицер чувствовал, что, входя в эту минуту с важным приказанием, он делается вдвойне виноват, и он хотел подождать; но один из генералов увидал его и, узнав зачем он, сказал Ермолову. Ермолов с нахмуренным лицом вышел к офицеру и, выслушав, взял от него бумагу, ничего не сказав ему.
“You think he went off just by chance?” said a comrade, who was on the staff that evening, to the officer of the Horse Guards, referring to Ermólov. “It was a trick. It was done on purpose to get Konovnítsyn into trouble. You’ll see what a mess there’ll be tomorrow.”
— Ты думаешь, это он нечаянно уехал? — сказал в этот вечер штабный товарищ кавалергардскому офицеру про Ермолова. — Это штуки, это всё нарочно. Коновницына подкатить. Посмотри, завтра каша какая будет!