Next day the troops assembled in their appointed places in the evening and advanced during the night. It was an autumn night with dark purple clouds, but no rain. The ground was damp but not muddy, and the troops advanced noiselessly, only occasionally a jingling of the artillery could be faintly heard. The men were forbidden to talk out loud, to smoke their pipes, or to strike a light, and they tried to prevent their horses neighing. The secrecy of the undertaking heightened its charm and they marched gaily. Some columns, supposing they had reached their destination, halted, piled arms, and settled down on the cold ground, but the majority marched all night and arrived at places where they evidently should not have been.
На другой день войска с вечера собрались в назначенных местах и ночью выступили. Была осенняя ночь с чернолиловатыми тучами, но без дождя. Земля была влажна, но грязи не было, и войска шли без шума, только слабо слышно было изредка бренчанье артиллерии. Запретили разговаривать громко, курить трубки, высекать огонь; лошадей удерживали от ржания. Таинственность предприятия увеличивала его привлекательность. Люди шли весело. Некоторые колонны остановились, поставили ружья в козлы и улеглись на холодной земле, полагая, что они пришли туда, куда надо было; некоторые (большинство) колонны шли целую ночь и очевидно зашли не туда, куда им надо было.
Only Count Orlóv-Denísov with his Cossacks (the least important detachment of all) got to his appointed place at the right time. This detachment halted at the outskirts of a forest, on the path leading from the village of Stromílova to Dmítrovsk.
Граф Орлов-Денисов с казаками (самый незначительный отряд из всех других) один попал на свое место и в свое время. Отряд этот остановился у крайней опушки леса, на тропинке из деревни Стромиловой в Дмитровское.
Toward dawn, Count Orlóv-Denísov, who had dozed off, was awakened by a deserter from the French army being brought to him. This was a Polish sergeant of Poniatowski’s corps, who explained in Polish that he had come over because he had been slighted in the service: that he ought long ago to have been made an officer, that he was braver than any of them, and so he had left them and wished to pay them out. He said that Murat was spending the night less than a mile from where they were, and that if they would let him have a convoy of a hundred men he would capture him alive. Count Orlóv-Denísov consulted his fellow officers. The offer was too tempting to be refused. Everyone volunteered to go and everybody advised making the attempt. After much disputing and arguing, Major-General Grékov with two Cossack regiments decided to go with the Polish sergeant.
Перед зарею, задремавшего графа Орлова разбудили. Привели перебежчика из французского лагеря. Это был польский унтер-офицер корпуса Понятовского. Унтер-офицер этот по польски объяснил, что он перебежал потому, что его обидели по службе, что ему давно бы пора быть офицером, что он храбрее всех, и потому бросил их и хочет их наказать. Он говорил, что Мюрат ночует в версте от них, и что ежели ему дадут сто человек конвою, он живьем возьмет его. Граф Орлов-Денисов посоветовался с своими товарищами. Предложение было слишком лестно, чтоб отказаться. Все вызывались ехать, все советовали попытаться. После многих споров и соображений генерал-майор Греков с двумя казачьими полками решился ехать с унтером-офицером.
“Now, remember,” said Count Orlóv-Denísov to the sergeant at parting, “if you have been lying I’ll have you hanged like a dog; but if it’s true you shall have a hundred gold pieces!”
— Но помни же, — сказал граф Орлов-Денисов унтер-офицеру, отпуская его: — в случае ты соврал, я тебя велю повесить, как собаку, а правда — сто червонцев.
Without replying, the sergeant, with a resolute air, mounted and rode away with Grékov whose men had quickly assembled. They disappeared into the forest, and Count Orlóv-Denísov, having seen Grékov off, returned, shivering from the freshness of the early dawn and excited by what he had undertaken on his own responsibility, and began looking at the enemy camp, now just visible in the deceptive light of dawn and the dying campfires. Our columns ought to have begun to appear on an open declivity to his right. He looked in that direction, but though the columns would have been visible quite far off, they were not to be seen. It seemed to the count that things were beginning to stir in the French camp, and his keen-sighted adjutant confirmed this.
Унтер-офицер с решительным видом не отвечал на эти слова, сел верхом и поехал с быстро собравшимся Грековым. Они скрылись в лесу. Граф Орлов, пожимаясь от свежести начинавшего брезжить утра, взволнованный тем, чтò им затеяно на свою ответственность, проводив Грекова, вышел из леса и стал оглядывать неприятельский лагерь, видневшийся теперь обманчиво в свете начинавшегося утра и догоравших костров. Справа от графа Орлова-Денисова, по открытому склону должны были показаться наши колонны. Граф Орлов глядел туда; но, несмотря на то, что издалека они были бы заметны, колонн этих не было видно. Во французском лагере, как показалось графу Орлову-Денисову, и особенно по словам его очень зоркого адъютанта, начинали шевелиться.
“Oh, it is really too late,” said Count Orlóv, looking at the camp. As often happens when someone we have trusted is no longer before our eyes, it suddenly seemed quite clear and obvious to him that the sergeant was an impostor, that he had lied, and that the whole Russian attack would be ruined by the absence of those two regiments, which he would lead away heaven only knew where. How could one capture a commander in chief from among such a mass of troops!
— Ах, право поздно, — сказал граф Орлов, поглядев на лагерь. Ему вдруг, как это часто бывает, после того как человека, которому мы поверим, нет больше перед глазами, ему вдруг совершенно ясно и очевидно стало, что унтер-офицер этот обманщик, что он наврал и только испортит всё дело атаки отсутствием этих двух полков, которых он заведет Бог знает куда. Можно ли из такой массы войск выхватить главнокомандующего?
“I am sure that rascal was lying,” said the count.
— Право он врет, этот шельма, — сказал граф.
“They can still be called back,” said one of his suite, who like Count Orlóv felt distrustful of the adventure when he looked at the enemy’s camp.
— Можно воротить, — сказал один из свиты, который почувствовал так же, как и граф Орлов-Денисов, недоверие к предприятию, когда посмотрел на лагерь.
“Eh? Really... what do you think? Should we let them go on or not?”
— А? Право?.. как вы думаете, или оставить? Или нет?
“Will you have them fetched back?”
— Прикажете воротить?
“Fetch them back, fetch them back!” said Count Orlóv with sudden determination, looking at his watch. “It will be too late. It is quite light.”
— Воротить, воротить! — вдруг решительно сказал граф Орлов, глядя на часы, — поздно будет, совсем светло.
And the adjutant galloped through the forest after Grékov. When Grékov returned, Count Orlóv-Denísov, excited both by the abandoned attempt and by vainly awaiting the infantry columns that still did not appear, as well as by the proximity of the enemy, resolved to advance. All his men felt the same excitement.
И адъютант поскакал лесом за Грековым. Когда Греков вернулся, граф Орлов-Денисов, взволнованный и этою отмененною попыткой, и тщетным ожиданием пехотных колонн, которые всё не показывались, и близостью неприятеля (все люди его отряда испытывали то же), решил наступать.
“Mount!” he commanded in a whisper. The men took their places and crossed themselves.... “Forward, with God’s aid!”
Шопотом прокомандовал он: садись! Распределились, перекрестились... — С Богом!
“Hurrah-ah-ah!” reverberated in the forest, and the Cossack companies, trailing their lances and advancing one after another as if poured out of a sack, dashed gaily across the brook toward the camp.
Урааааа! зашумело по лесу, и одна сотня за другою, как из мешка высыпаясь, полетели весело казаки с своими дротиками на перевес, через ручей к лагерю.
One desperate, frightened yell from the first French soldier who saw the Cossacks, and all who were in the camp, undressed and only just waking up, ran off in all directions, abandoning cannons, muskets, and horses.
Один отчаянный, испуганный крик первого увидавшего казаков француза, и всё, чтò было в лагере, неодетое, спросонков бросило пушки, ружья, лошадей, и побежало куда попало.
Had the Cossacks pursued the French, without heeding what was behind and around them, they would have captured Murat and everything there. That was what the officers desired. But it was impossible to make the Cossacks budge when once they had got booty and prisoners. None of them listened to orders. Fifteen hundred prisoners and thirty-eight guns were taken on the spot, besides standards and (what seemed most important to the Cossacks) horses, saddles, horsecloths, and the like. All this had to be dealt with, the prisoners and guns secured, the booty divided—not without some shouting and even a little fighting among themselves—and it was on this that the Cossacks all busied themselves.
Ежели бы казаки преследовали французов, не обращая внимания на то, чтò было позади и вокруг них, они взяли бы и Мюрата, и всё чтò тут было. Начальники и хотели этого. Но нельзя было сдвинуть с места казаков, когда они добрались до добычи и пленных. Команды никто не слушал. Взято было тут же 1500 человек пленных, 38 орудий, знамена, и чтò важнее всего для казаков, лошади, седла, одеяла и различные предметы. Со всем этим надо было обойтись, прибрать к рукам пленных, пушки, поделить добычу, покричать, даже подраться между собой: всем этим занялись казаки.
The French, not being farther pursued, began to recover themselves: they formed into detachments and began firing. Orlóv-Denísov, still waiting for the other columns to arrive, advanced no further.
Французы, не преследуемые более, стали опоминаться, собрались командами и принялись стрелять. Орлов-Денисов ожидал все колонны и не наступал дальше.
Meantime, according to the dispositions which said that “the First Column will march” and so on, the infantry of the belated columns, commanded by Bennigsen and directed by Toll, had started in due order and, as always happens, had got somewhere, but not to their appointed places. As always happens the men, starting cheerfully, began to halt; murmurs were heard, there was a sense of confusion, and finally a backward movement. Adjutants and generals galloped about, shouted, grew angry, quarreled, said they had come quite wrong and were late, gave vent to a little abuse, and at last gave it all up and went forward, simply to get somewhere. “We shall get somewhere or other!” And they did indeed get somewhere, though not to their right places; a few eventually even got to their right place, but too late to be of any use and only in time to be fired at. Toll, who in this battle played the part of Weyrother at Austerlitz, galloped assiduously from place to place, finding everything upside down everywhere. Thus he stumbled on Bagovút’s corps in a wood when it was already broad daylight, though the corps should long before have joined Orlóv-Denísov. Excited and vexed by the failure and supposing that someone must be responsible for it, Toll galloped up to the commander of the corps and began upbraiding him severely, saying that he ought to be shot. General Bagovút, a fighting old soldier of placid temperament, being also upset by all the delay, confusion, and cross-purposes, fell into a rage to everybody’s surprise and quite contrary to his usual character and said disagreeable things to Toll.
Между тем по диспозиции: «die erste Colonne marschirt» и т. д., пехотные войска опоздавших колонн, которыми командовал Бенигсен и управлял Толь, выступили как следует и, как всегда бывает, пришли куда-то, но не туда, куда им было назначено. Как и всегда бывает, люди, вышедшие весело, стали останавливаться; послышалось неудовольствие, сознание путаницы, двинулись куда-то назад. Проскакавшие адъютанты и генералы кричали, сердились, ссорились, говорили, что совсем не туда и опоздали, кого-то бранили и т. д., и наконец, все махнули рукой и пошли только с тем, чтоб итти куда-нибудь. — «Куда-нибудь да придем!» И действительно пришли, но не туда, а некоторые и туда, но опоздали так, что пришли без всякой пользы, только для того, чтобы в них стреляли. Толь, который в этом сражении играл роль Вейротера в Аустерлицком, старательно скакал из места в место, и везде находил всё навыворот. Так он наскакал на корпус Багговута в лесу, когда уже было совсем светло, а корпус этот давно уже должен был быть там, с Орловым-Денисовым. Взволнованный, огорченный неудачей и полагая, что кто-нибудь должен быть виноват в этом, Толь подскакал к корпусному командиру и строго стал упрекать его, говоря, что за это расстрелять следует. Багговут, старый, боевой, спокойный генерал, тоже измученный всеми остановками, путаницей, противоречиями, к удивлению всех, совершенно противно своему характеру, пришел в бешенство и наговорил неприятных вещей Толю.
“I prefer not to take lessons from anyone, but I can die with my men as well as anybody,” he said, and advanced with a single division.
— Я уроков принимать ни от кого не хочу, а умирать с своими солдатами умею не хуже другого, — сказал он и с одною дивизией пошел вперед.
Coming out onto a field under the enemy’s fire, this brave general went straight ahead, leading his men under fire, without considering in his agitation whether going into action now, with a single division, would be of any use or no. Danger, cannon balls, and bullets were just what he needed in his angry mood. One of the first bullets killed him, and other bullets killed many of his men. And his division remained under fire for some time quite uselessly.
Выйдя на поле под французские выстрелы, взволнованный и храбрый Багговут, не соображая того, полезно или бесполезно его вступление в дело теперь и с одною дивизией, пошел прямо и повел свои войска под выстрелы. Опасность, ядра, пули были то самое, чтò ему было нужно в его гневном настроении. Одна из первых пуль убила его, следующие пули убили многих солдат. И дивизия его постояла несколько времени без пользы под огнем.