The French evacuation began on the night between the sixth and seventh of October: kitchens and sheds were dismantled, carts loaded, and troops and baggage trains started.
В ночь с 6-го на 7-е октября началось движение выступавших французов: ломались кухни, балаганы, укладывались повозки, и двигались войска и обозы.
At seven in the morning a French convoy in marching trim, wearing shakos and carrying muskets, knapsacks, and enormous sacks, stood in front of the sheds, and animated French talk mingled with curses sounded all along the lines.
В семь часов утра конвой французов, в походной форме, в киверах, с ружьями, ранцами и огромными мешками, стоял перед балаганами, и французский, оживленный говор, пересыпаемый ругательствами, перекатывался по всей линии.
In the shed everyone was ready, dressed, belted, shod, and only awaited the order to start. The sick soldier, Sokolóv, pale and thin with dark shadows round his eyes, alone sat in his place barefoot and not dressed. His eyes, prominent from the emaciation of his face, gazed inquiringly at his comrades who were paying no attention to him, and he moaned regularly and quietly. It was evidently not so much his sufferings that caused him to moan (he had dysentery) as his fear and grief at being left alone.
В балагане все были готовы, одеты, подпоясаны, обуты и ждали только приказания выходить. Больной солдат Соколов, бледный, худой, с синими кругами вокруг глаз, один, не обутый и не одетый, сидел на своем месте, и выкатившимися от худобы глазами вопросительно смотрел на не обращавших на него внимания товарищей и не громко и равномерно стонал. Видимо не столько страдания — он был болен кровавым поносом — сколько страх и горе оставаться одному, заставляли его стонать.
Pierre, girt with a rope round his waist and wearing shoes Karatáev had made for him from some leather a French soldier had torn off a tea chest and brought to have his boots mended with, went up to the sick man and squatted down beside him.
Пьер, обутый в башмаки, сшитые для него Каратаевым из цибика, который принес француз для подшивки себе подошв, подпоясанный веревкою, подошел к больному и присел перед ним на корточки.
“You know, Sokolóv, they are not all going away! They have a hospital here. You may be better off than we others,” said Pierre.
— Что ж, Соколов, они ведь не совсем уходят! У них тут гошпиталь. Может, тебе еще лучше нашего будет, — сказал Пьер.
“O Lord! Oh, it will be the death of me! O Lord!” moaned the man in a louder voice.
— О Господи! О смерть моя! О Господи! — громче застонал солдат.
“I’ll go and ask them again directly,” said Pierre, rising and going to the door of the shed. Just as Pierre reached the door, the corporal who had offered him a pipe the day before came up to it with two soldiers. The corporal and soldiers were in marching kit with knapsacks and shakos that had metal straps, and these changed their familiar faces.
— Да я сейчас еще спрошу их, — сказал Пьер и, поднявшись, пошел к двери балагана. В то время, как Пьер подходил к двери, снаружи подходил с двумя солдатами тот капрал, который вчера угощал Пьера трубкой. И капрал, и солдаты были в походной форме, в ранцах и киверах с застегнутыми чешуями, изменявшими их знакомые лица.
The corporal came, according to orders, to shut the door. The prisoners had to be counted before being let out.
Капрал шел к двери с тем, чтобы по приказанию начальства затворить ее. Перед выпуском надо было пересчитать пленных.
“Corporal, what will they do with the sick man?...” Pierre began. But even as he spoke he began to doubt whether this was the corporal he knew or a stranger, so unlike himself did the corporal seem at that moment. Moreover, just as Pierre was speaking a sharp rattle of drums was suddenly heard from both sides. The corporal frowned at Pierre’s words and, uttering some meaningless oaths, slammed the door. The shed became semidark, and the sharp rattle of the drums on two sides drowned the sick man’s groans.
— Caporal, que fera-t-on du malade?... — начал Пьер; но в ту минуту, как он говорил это, он усомнился, тот ли это знакомый его капрал или другой неизвестный человек: так не похож был на себя капрал в эту минуту. Кроме того, в ту минуту, как Пьер говорил это, с двух сторон вдруг послышался треск барабанов. Капрал нахмурился на слова Пьера и, проговорив бессмысленное ругательство, захлопнул дверь. В балагане стало полутемно; с двух сторон резко трещали барабаны, заглушая стоны больного.
“There it is!... It again!...” said Pierre to himself, and an involuntary shudder ran down his spine. In the corporal’s changed face, in the sound of his voice, in the stirring and deafening noise of the drums, he recognized that mysterious, callous force which compelled people against their will to kill their fellow men—that force the effect of which he had witnessed during the executions. To fear or to try to escape that force, to address entreaties or exhortations to those who served as its tools, was useless. Pierre knew this now. One had to wait and endure. He did not again go to the sick man, nor turn to look at him, but stood frowning by the door of the hut.
«Вот оно!.. Опять оно!» сказал себе Пьер, и невольный холод пробежал по его спине. В измененном лице капрала, в звуке его голоса, в возбуждающем и заглушающем треске барабанов Пьер узнал ту таинственную, безучастную силу, которая заставляла людей против своей воли умерщвлять себе подобных, ту силу, действие которой он видел во время казни. Бояться, стараться избегать этой силы, обращаться с просьбами или увещаниями к людям, которые служили орудиями ее, было бесполезно. Это знал теперь Пьер. Надо было ждать и терпеть. Пьер не подошел больше к больному и не оглянулся на него. Он, молча, нахмурившись, стоял у двери балагана.
When that door was opened and the prisoners, crowding against one another like a flock of sheep, squeezed into the exit, Pierre pushed his way forward and approached that very captain who as the corporal had assured him was ready to do anything for him. The captain was also in marching kit, and on his cold face appeared that same it which Pierre had recognized in the corporal’s words and in the roll of the drums.
Когда двери балагана отворились, и пленные, как стадо баранов, давя друг друга, затеснились в выходе, Пьер пробился вперед их и подошел к тому самому капитану, который, по уверению капрала, готов был всё сделать для Пьера. Капитан тоже был в походной форме, и из холодного лица его смотрело тоже «оно», которое Пьер узнал в словах капрала и в треске барабанов.
“Pass on, pass on!” the captain reiterated, frowning sternly, and looking at the prisoners who thronged past him. Pierre went up to him, though he knew his attempt would be vain.
— Filеz, filez, — приговаривал капитан, строго хмурясь и глядя на толпившихся мимо него пленных. Пьер знал, что его попытка будет напрасна, но подошел к нему.
“What now?” the officer asked with a cold look as if not recognizing Pierre. Pierre told him about the sick man.
— Eh bien, qu’est ce qu’il y a? — холодно оглянувшись, как бы не узнав, сказал офицер. Пьер сказал про больного.
“He’ll manage to walk, devil take him!” said the captain. “Pass on, pass on!” he continued without looking at Pierre.
— Il pourra marcher, que diable! — сказал капитан. — Filez, filez, — продолжал он приговаривать, не глядя на Пьера.
“But he is dying,” Pierre again began.
— Mais non, il est à l’agonie... — начал было Пьер.
“Be so good...” shouted the captain, frowning angrily.
— Voulez vous bien!?.. — злобно нахмурившись, крикнул капитан.
“Dram-da-da-dam, dam-dam...” rattled the drums, and Pierre understood that this mysterious force completely controlled these men and that it was now useless to say any more.
Драм да да дам, дам, дам, трещали барабаны. И Пьер понял, что таинственная сила уже вполне овладела этими людьми и что теперь говорить еще что-нибудь было бесполезно.
The officer prisoners were separated from the soldiers and told to march in front. There were about thirty officers, with Pierre among them, and about three hundred men.
Пленных офицеров отделили от солдат, и велели им итти впереди. Офицеров, в числе которых был Пьер, было человек 30, солдатов человек 300.
The officers, who had come from the other sheds, were all strangers to Pierre and much better dressed than he. They looked at him and at his shoes mistrustfully, as at an alien. Not far from him walked a fat major with a sallow, bloated, angry face, who was wearing a Kazán dressing gown tied round with a towel, and who evidently enjoyed the respect of his fellow prisoners. He kept one hand, in which he clasped his tobacco pouch, inside the bosom of his dressing gown and held the stem of his pipe firmly with the other. Panting and puffing, the major grumbled and growled at everybody because he thought he was being pushed and that they were all hurrying when they had nowhere to hurry to and were all surprised at something when there was nothing to be surprised at. Another, a thin little officer, was speaking to everyone, conjecturing where they were now being taken and how far they would get that day. An official in felt boots and wearing a commissariat uniform ran round from side to side and gazed at the ruins of Moscow, loudly announcing his observations as to what had been burned down and what this or that part of the city was that they could see. A third officer, who by his accent was a Pole, disputed with the commissariat officer, arguing that he was mistaken in his identification of the different wards of Moscow.
Пленные офицеры, выпущенные из других балаганов, были все чужие, были гораздо лучше одеты, чем Пьер, и смотрели на него, в его обуви, с недоверчивостью и отчужденностью. Недалеко от Пьера, шел видимо пользующийся общим уважением своих товарищей пленных толстый майор в казанском халате, подпоясанный полотенцем, с пухлым, желтым, сердитым лицом. Он одну руку с кисетом держал за пазухой, другою опирался на чубук. Майор, пыхтя и отдуваясь, ворчал и сердился на всех за то, что ему казалось, что его толкают и что все торопятся, когда торопиться нèкуда, все чему-то удивляются, когда ни в чем ничего нет удивительного. Другой маленький, худой офицер со всеми заговаривал, делая предположения о том, куда их ведут теперь, и как далеко они успеют пройти нынешний день. Чиновник, в валеных сапогах и комиссариатской форме, забегал с разных сторон и высматривал сгоревшую Москву, громко сообщая свои наблюдения о том, чтò сгорело и какая была та или эта видневшаяся часть Москвы. Третий офицер, польского происхождения по акценту, спорил с комиссариатским чиновником, доказывая ему, что он ошибался в определении кварталов Москвы.
“What are you disputing about?” said the major angrily. “What does it matter whether it is St. Nicholas or St. Blasius? You see it’s burned down, and there’s an end of it.... What are you pushing for? Isn’t the road wide enough?” said he, turning to a man behind him who was not pushing him at all.
— О чем спорите? — сердито говорил майор. — Николы ли, Власа ли, всё одно; видите, всё сгорело, ну и конец... Что толкаетесь-то, разве дороги мало, — обратился он сердито к шедшему сзади и вовсе не толкавшему его.
“Oh, oh, oh! What have they done?” the prisoners on one side and another were heard saying as they gazed on the charred ruins. “All beyond the river, and Zúbova, and in the Krémlin.... Just look! There’s not half of it left. Yes, I told you—the whole quarter beyond the river, and so it is.”
— Ай, ай, ай, чтò наделали! — слышались однако то с той, то с другой стороны голоса пленных, оглядывающих пожарища. И Замоскворечье-то, и Зубово, и в Кремле-то... Смотрите, половины нет. Да я вам говорил, что всё Замоскворечье, вон так и есть.
“Well, you know it’s burned, so what’s the use of talking?” said the major.
— Ну, знаете, что сгорело, ну о чем же толковать! — говорил майор.
As they passed near a church in the Khamóvniki (one of the few unburned quarters of Moscow) the whole mass of prisoners suddenly started to one side and exclamations of horror and disgust were heard.
Проходя через Хамовники (один из немногих, несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения.
“Ah, the villains! What heathens! Yes; dead, dead, so he is... And smeared with something!”
— Ишь мерзавцы! То-то нехристи! Да мертвый, мертвый и есть... Вымазали чем-то.
Pierre too drew near the church where the thing was that evoked these exclamations, and dimly made out something leaning against the palings surrounding the church. From the words of his comrades who saw better than he did, he found that this was the body of a man, set upright against the palings with its face smeared with soot.
Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, чтò вызывало восклицания, и смутно увидал что-то прислоненное к ограде церкви. Из слов товарищей, видевших лучше его, он узнал, что это что-то был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей.
“Go on! What the devil... Go on! Thirty thousand devils!...” the convoy guards began cursing and the French soldiers, with fresh virulence, drove away with their swords the crowd of prisoners who were gazing at the dead man.
— Marchez, sacré nom... Filez... trente mille diables... — послышались ругательства конвойных, и французские солдаты с новым озлоблением разогнали тесаками толпу пленных, смотревшую на мертвого человека.