Through the cross streets of the Khamóvniki quarter the prisoners marched, followed only by their escort and the vehicles and wagons belonging to that escort, but when they reached the supply stores they came among a huge and closely packed train of artillery mingled with private vehicles.
По переулкам Хамовников пленные шли одни с своим конвоем и повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади; но, выйдя к провиантским магазинам, они попали в средину огромного, тесно двигавшегося артиллерийского обоза, перемешанного с частными повозками.
At the bridge they all halted, waiting for those in front to get across. From the bridge they had a view of endless lines of moving baggage trains before and behind them. To the right, where the Kalúga road turns near Neskúchny, endless rows of troops and carts stretched away into the distance. These were troops of Beauharnais’ corps which had started before any of the others. Behind, along the riverside and across the Stone Bridge, were Ney’s troops and transport.
У самого моста все остановились, дожидаясь того, чтобы продвинулись ехавшие впереди. С моста пленным открылись сзади и впереди бесконечные ряды других двигавшихся обозов. Направо, там, где загибалась Калужская дорога мимо Нескучного, пропадая вдали, тянулись бесконечные ряды войск и обозов. Это были вышедшие прежде всех войска корпуса Богарне; назади, по набережной и через Каменный мост тянулись войска и обозы Нея.
Davout’s troops, in whose charge were the prisoners, were crossing the Crimean bridge and some were already debouching into the Kalúga road. But the baggage trains stretched out so that the last of Beauharnais’ train had not yet got out of Moscow and reached the Kalúga road when the vanguard of Ney’s army was already emerging from the Great Ordýnka Street.
Войска Даву, к которым принадлежали пленные, шли через Крымский брод и уже отчасти вступали в Калужскую улицу. Но обозы так растянулись, что последние обозы Богарне еще не вышли из Москвы в Калужскую улицу, а голова войск Нея уже выходила из Большой Ордынки.
When they had crossed the Crimean bridge the prisoners moved a few steps forward, halted, and again moved on, and from all sides vehicles and men crowded closer and closer together. They advanced the few hundred paces that separated the bridge from the Kalúga road, taking more than an hour to do so, and came out upon the square where the streets of the Transmoskvá ward and the Kalúga road converge, and the prisoners jammed close together had to stand for some hours at that crossway. From all sides, like the roar of the sea, were heard the rattle of wheels, the tramp of feet, and incessant shouts of anger and abuse. Pierre stood pressed against the wall of a charred house, listening to that noise which mingled in his imagination with the roll of the drums.
Пройдя Крымский брод, пленные двигались по нескольку шагов и останавливались, и опять двигались, и со всех сторон экипажи и люди всё больше и больше стеснялись. Пройдя более часа те несколько сот шагов, которые отделяют мост от Калужской улицы и дойдя до площади, где сходятся Замоскворецкие улицы с Калужскою, пленные, сжатые в кучу, остановились и несколько часов простояли на этом перекрестке. Со всех сторон слышался неумолкаемый, как шум моря, грохот колес, и топот ног, и неумолкаемые, сердитые крики и ругательства. Пьер стоял прижатый к стене обгорелого дома, слушая этот звук, слившийся в его воображении с звуками барабана.
To get a better view, several officer prisoners climbed onto the wall of the half-burned house against which Pierre was leaning.
Несколько пленных офицеров, чтобы лучше видеть, влезли на стену обгорелого дома, подле которого стоял Пьер.
“What crowds! Just look at the crowds!... They’ve loaded goods even on the cannon! Look there, those are furs!” they exclaimed. “Just see what the blackguards have looted.... There! See what that one has behind in the cart.... Why, those are settings taken from some icons, by heaven!... Oh, the rascals!... See how that fellow has loaded himself up, he can hardly walk! Good lord, they’ve even grabbed those chaises!... See that fellow there sitting on the trunks.... Heavens! They’re fighting.”
— Народу-то! Эка народу!.. И на пушках-то навалили! Смотри: меха... — говорили они. — Вишь, стервецы, награбили... Вон у того-то сзади, на телеге... Ведь это — с иконы, ей Богу!.. Это немцы должно быть. И наш мужик, ей Богу !.. Ах, подлецы!.. Вишь навьючился-то, насилу идет! Вот-те на, дрожки и те захватили!.. Вишь уселся на сундуках-то. Батюшки!.. Подрались!..
“That’s right, hit him on the snout—on his snout! Like this, we shan’t get away before evening. Look, look there.... Why, that must be Napoleon’s own. See what horses! And the monograms with a crown! It’s like a portable house.... That fellow’s dropped his sack and doesn’t see it. Fighting again... A woman with a baby, and not bad-looking either! Yes, I dare say, that’s the way they’ll let you pass.... Just look, there’s no end to it. Russian wenches, by heaven, so they are! In carriages—see how comfortably they’ve settled themselves!”
— Так его по морде-то, по морде! Этак до вечера не дождешься. Гляди, глядите... а это верно самого Наполеона. Видишь, лошади-то какие! в вензелях с короной. Это дом складной. Уронил мешок, не видит. Опять подрались... Женщина с ребеночком и не дурна. Да, как же, так тебя и пропустят... Смотри, и конца нет. Девки русские, ей Богу девки! В колясках ведь как покойно уселись!
Again, as at the church in Khamóvniki, a wave of general curiosity bore all the prisoners forward onto the road, and Pierre, thanks to his stature, saw over the heads of the others what so attracted their curiosity. In three carriages involved among the munition carts, closely squeezed together, sat women with rouged faces, dressed in glaring colors, who were shouting something in shrill voices.
Опять волна общего любопытства, как и около церкви в Хамовниках, надвинула всех пленных к дороге, и Пьер, благодаря своему росту, через головы других увидал то, чтò так привлекло любопытство пленных. В трех колясках, замешавшихся между зарядными ящиками, ехали, тесно сидя друг на друге, разряженные в ярких цветах, нарумяненные, что-то кричащие пискливыми голосами женщины.
From the moment Pierre had recognized the appearance of the mysterious force nothing had seemed to him strange or dreadful: neither the corpse smeared with soot for fun nor these women hurrying away nor the burned ruins of Moscow. All that he now witnessed scarcely made an impression on him—as if his soul, making ready for a hard struggle, refused to receive impressions that might weaken it.
С той минуты как Пьер сознал появление таинственной силы, ничто не казалось ему странно или страшно: ни труп, вымазанный для забавы сажей, ни эти женщины, спешившие куда-то, ни пожарища Москвы. Всё, чтò видел теперь Пьер, не производило на него почти никакого впечатления — как будто душа его, готовясь к трудной борьбе, отказывалась принимать впечатления, которые могли ослабить ее.
The women’s vehicles drove by. Behind them came more carts, soldiers, wagons, soldiers, gun carriages, carriages, soldiers, ammunition carts, more soldiers, and now and then women.
Поезд женщин проехал. За ним тянулись опять телеги, солдаты, фуры, солдаты, кареты, солдаты, ящики, солдаты, изредка женщины.
Pierre did not see the people as individuals but saw their movement.
Пьер не видал людей отдельно, а видел движение их.
All these people and horses seemed driven forward by some invisible power. During the hour Pierre watched them they all came flowing from the different streets with one and the same desire to get on quickly; they all jostled one another, began to grow angry and to fight, white teeth gleamed, brows frowned, ever the same words of abuse flew from side to side, and all the faces bore the same swaggeringly resolute and coldly cruel expression that had struck Pierre that morning on the corporal’s face when the drums were beating.
Все эти люди и лошади как будто гнались какою-то невидимою силою. Все они, в продолжение часа, во время которого их наблюдал Пьер, выплывали из разных улиц с одним и тем же желанием скорее пройти; все они одинаково, сталкиваясь с другими, начинали сердиться, драться; оскаливались белые зубы, хмурились брови, перебрасывались всё одни и те же ругательства, и на всех лицах было одно и то же молодечески-решительное и жестко-холодное выражение, которое по утру поразило Пьера при звуке барабана на лице капрала.
It was not till nearly evening that the officer commanding the escort collected his men and with shouts and quarrels forced his way in among the baggage trains, and the prisoners, hemmed in on all sides, emerged onto the Kalúga road.
Уже перед вечером конвойный начальник собрал свою команду и с криком и спорами втеснился в обозы, и пленные, окруженные со всех сторон, вышли на Калужскую дорогу.
They marched very quickly, without resting, and halted only when the sun began to set. The baggage carts drew up close together and the men began to prepare for their night’s rest. They all appeared angry and dissatisfied. For a long time, oaths, angry shouts, and fighting could be heard from all sides. A carriage that followed the escort ran into one of the carts and knocked a hole in it with its pole. Several soldiers ran toward the cart from different sides: some beat the carriage horses on their heads, turning them aside, others fought among themselves, and Pierre saw that one German was badly wounded on the head by a sword.
Шли очень скоро, не отдыхая, и остановились только, когда уже солнце стало садиться. Обозы надвинулись одни на других, и люди стали готовиться к ночлегу. Все казались сердитыми и недовольными. Долго с разных сторон слышались ругательства, злобные крики и драки. Карета, ехавшая сзади конвойных, надвинулась на повозку конвойных и пробила ее дышлом. Несколько солдат с разных сторон сбежались к повозке; одни били по головам лошадей, запряженных в карете, сворачивая их, другие дрались между собой, и Пьер видел, что одного немца тяжело ранили тесаком в голову.
It seemed that all these men, now that they had stopped amid fields in the chill dusk of the autumn evening, experienced one and the same feeling of unpleasant awakening from the hurry and eagerness to push on that had seized them at the start. Once at a standstill they all seemed to understand that they did not yet know where they were going, and that much that was painful and difficult awaited them on this journey.
Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при выходе поспешности и стремительного куда-то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще куда идут и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.
During this halt the escort treated the prisoners even worse than they had done at the start. It was here that the prisoners for the first time received horseflesh for their meat ration.
С пленными на этом привале конвойные обращались еще хуже, чем при выступлении. На этом привале в первый раз мясная пища пленных была выдана кониною.
From the officer down to the lowest soldier they showed what seemed like personal spite against each of the prisoners, in unexpected contrast to their former friendly relations.
От офицеров до последнего солдата было заметно в каждом как будто личное озлобление против каждого из пленных, так неожиданно заменившее прежде дружелюбные отношения.
This spite increased still more when, on calling over the roll of prisoners, it was found that in the bustle of leaving Moscow one Russian soldier, who had pretended to suffer from colic, had escaped. Pierre saw a Frenchman beat a Russian soldier cruelly for straying too far from the road, and heard his friend the captain reprimand and threaten to court-martial a noncommissioned officer on account of the escape of the Russian. To the noncommissioned officer’s excuse that the prisoner was ill and could not walk, the officer replied that the order was to shoot those who lagged behind. Pierre felt that that fatal force which had crushed him during the executions, but which he had not felt during his imprisonment, now again controlled his existence. It was terrible, but he felt that in proportion to the efforts of that fatal force to crush him, there grew and strengthened in his soul a power of life independent of it.
Озлобление это еще более усилилось, когда при пересчитывании пленных оказалось, что во время суеты, выходя из Москвы, один русский солдат, притворявшийся больным от живота — бежал. Пьер видел, как француз избил русского солдата за то, что тот отошел далеко от дороги, и слышал, как капитан, его приятель, выговаривал унтер-офицеру за побег русского солдата и угрожал ему судом. На отговорку унтер-офицера, что солдат был болен и не мог итти, офицер сказал, что велено пристреливать тех, кто будет отставать. Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни, и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его выростала и крепла независимая от нее сила жизни.
He ate his supper of buckwheat soup with horseflesh and chatted with his comrades.
Пьер поужинал похлебкою из ржаной муки с лошадиным мясом и поговорил с товарищами.
Neither Pierre nor any of the others spoke of what they had seen in Moscow, or of the roughness of their treatment by the French, or of the order to shoot them which had been announced to them. As if in reaction against the worsening of their position they were all particularly animated and gay. They spoke of personal reminiscences, of amusing scenes they had witnessed during the campaign, and avoided all talk of their present situation.
Ни Пьер, и никто из товарищей его не говорили ни о том, чтò они видели в Москве, ни о грубости обращения французов, ни о том распоряжении пристреливать, которое было объявлено им: все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы. Говорили о личных воспоминаниях, о смешных сценах, виденных во время похода, и заминали разговоры о настоящем положении.
The sun had set long since. Bright stars shone out here and there in the sky. A red glow as of a conflagration spread above the horizon from the rising full moon, and that vast red ball swayed strangely in the gray haze. It grew light. The evening was ending, but the night had not yet come. Pierre got up and left his new companions, crossing between the campfires to the other side of the road where he had been told the common soldier prisoners were stationed. He wanted to talk to them. On the road he was stopped by a French sentinel who ordered him back.
Солнце давно село. Яркие звезды зажглись кое-где по небу; красное, подобное пожару зарево встающего полного месяца разлилось по краю неба, и огромный, красный шар удивительно колебался в сероватой мгле. Становилось светло. Вечер уже кончился, но ночь еще не начиналась. Пьер встал от своих новых товарищей и пошел между костров на другую сторону дороги, где, ему сказали, стояли пленные солдаты. Ему хотелось поговорить с ними. На дороге французский часовой остановил его и велел воротиться.
Pierre turned back, not to his companions by the campfire, but to an unharnessed cart where there was nobody. Tucking his legs under him and dropping his head he sat down on the cold ground by the wheel of the cart and remained motionless a long while sunk in thought. Suddenly he burst out into a fit of his broad, good-natured laughter, so loud that men from various sides turned with surprise to see what this strange and evidently solitary laughter could mean.
Пьер вернулся, но не к костру, к товарищам, а к отпряженной повозке, у которой никого не было. Он, поджав ноги и опустив голову, сел на холодную землю у колеса повозки и долго неподвижно сидел, думая. Прошло более часа. Никто не тревожил Пьера. Вдруг он захохотал своим толстым, добродушным смехом так громко, что с разных сторон с удивлением оглянулись люди на этот странный, очевидно-одинокий смех.
“Ha-ha-ha!” laughed Pierre. And he said aloud to himself: “The soldier did not let me pass. They took me and shut me up. They hold me captive. What, me? Me? My immortal soul? Ha-ha-ha! Ha-ha-ha!...” and he laughed till tears started to his eyes.
— Ха, ха, ха! — смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: — Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня — мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. — смеялся он с выступившими на глаза слезами.
A man got up and came to see what this queer big fellow was laughing at all by himself. Pierre stopped laughing, got up, went farther away from the inquisitive man, and looked around him.
Какой-то человек встал и подошел посмотреть, о чем один смеется этот странный, большой человек. Пьер перестал смеяться, встал, отошел подальше от любопытного и оглянулся вокруг себя.
The huge, endless bivouac that had previously resounded with the crackling of campfires and the voices of many men had grown quiet, the red campfires were growing paler and dying down. High up in the light sky hung the full moon. Forests and fields beyond the camp, unseen before, were now visible in the distance. And farther still, beyond those forests and fields, the bright, oscillating, limitless distance lured one to itself. Pierre glanced up at the sky and the twinkling stars in its faraway depths. “And all that is me, all that is within me, and it is all I!” thought Pierre. “And they caught all that and put it into a shed boarded up with planks!” He smiled, and went and lay down to sleep beside his companions.
Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И всё это мое, и всё это во мне, и всё это я!» думал Пьер. «И всё это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам.