In the early days of October another envoy came to Kutúzov with a letter from Napoleon proposing peace and falsely dated from Moscow, though Napoleon was already not far from Kutúzov on the old Kalúga road. Kutúzov replied to this letter as he had done to the one formerly brought by Lauriston, saying that there could be no question of peace.
В первых числах октября к Кутузову приезжал еще парламентер с письмом от Наполеона и предложением мира, обманчиво означенным из Москвы, тогда как Наполеон уже был недалеко впереди Кутузова на старой Калужской дороге. Кутузов отвечал на это письмо так же, как на первое, присланное с Лористоном: он сказал, что о мире речи быть не может.
Soon after that a report was received from Dórokhov’s guerrilla detachment operating to the left of Tarútino that troops of Broussier’s division had been seen at Formínsk and that being separated from the rest of the French army they might easily be destroyed. The soldiers and officers again demanded action. Generals on the staff, excited by the memory of the easy victory at Tarútino, urged Kutúzov to carry out Dórokhov’s suggestion. Kutúzov did not consider any offensive necessary. The result was a compromise which was inevitable: a small detachment was sent to Formínsk to attack Broussier.
Вскоре после этого из партизанского отряда Дорохова, ходившего налево от Тарутина, получено донесение о том, что в Фоминском показались войска, что они состоят из дивизии Брусье, и что дивизия эта, отделенная от других войск, легко может быть истреблена. Солдаты и офицеры опять требовали деятельности. Штабные генералы, возбужденные воспоминанием о легкости победы под Тарутиным, настаивали у Кутузова об исполнении предложения Дорохова. Кутузов не считал нужным никакого наступления. Вышло среднее, то чтò должно было совершиться; послан был в Фоминское небольшой отряд, который должен был атаковать Брусье.
By a strange coincidence, this task, which turned out to be a most difficult and important one, was entrusted to Dokhtúrov—that same modest little Dokhtúrov whom no one had described to us as drawing up plans of battles, dashing about in front of regiments, showering crosses on batteries, and so on, and who was thought to be and was spoken of as undecided and undiscerning—but whom we find commanding wherever the position was most difficult all through the Russo-French wars from Austerlitz to the year 1813. At Austerlitz he remained last at the Augezd dam, rallying the regiments, saving what was possible when all were flying and perishing and not a single general was left in the rear guard. Ill with fever he went to Smolénsk with twenty thousand men to defend the town against Napoleon’s whole army. In Smolénsk, at the Malákhov Gate, he had hardly dozed off in a paroxysm of fever before he was awakened by the bombardment of the town—and Smolénsk held out all day long. At the battle of Borodinó, when Bagratión was killed and nine tenths of the men of our left flank had fallen and the full force of the French artillery fire was directed against it, the man sent there was this same irresolute and undiscerning Dokhtúrov—Kutúzov hastening to rectify a mistake he had made by sending someone else there first. And the quiet little Dokhtúrov rode thither, and Borodinó became the greatest glory of the Russian army. Many heroes have been described to us in verse and prose, but of Dokhtúrov scarcely a word has been said.
По странной случайности, это назначение — самое трудное и самое важное, как оказалось впоследствии, получил Дохтуров; тот самый, скромный, маленький Дохтуров, которого никто не описывал нам составляющим планы сражений, летающим перед полками, кидающим кресты на батареи, и т. п., которого считали и называли нерешительным и непроницательным, но тот самый Дохтуров, которого, во время всех войн русских с французами, с Аустерлица и до 13-го года, мы находим начальствующим везде, где только положение трудно. В Аустерлице он остается последним у плотины Аугеста, собирая полки, спасая чтò можно, когда всё бежит и гибнет, и ни одного генерала нет в ариергарде. Он, больной в лихорадке, идет в Смоленск с 20-ю тысячами защищать город против всей Наполеоновской армии. В Смоленске, едва задремал он на Малаховских воротах, в пароксизме лихорадки, его будит канонада по Смоленску, и Смоленск держится целый день. В Бородинском сражении, когда убит Багратион и войска нашего левого фланга перебиты в пропорции 9 к 1, и вся сила французской артиллерии направлена туда, посылается ни кто другой, а именно нерешительный и непроницательный Дохтуров, и Кутузов торопится поправить свою ошибку, когда он послал было туда другого. И маленький, тихенький Дохтуров едет туда, и Бородино — лучшая слава русского войска. И много героев описано нам в стихах и прозе, но о Дохтурове почти ни слова.
It was Dokhtúrov again whom they sent to Formínsk and from there to Málo-Yaroslávets, the place where the last battle with the French was fought and where the obvious disintegration of the French army began; and we are told of many geniuses and heroes of that period of the campaign, but of Dokhtúrov nothing or very little is said and that dubiously. And this silence about Dokhtúrov is the clearest testimony to his merit.
Опять Дохтурова посылают туда в Фоминское и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого очевидно уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это-то умолчание о Дохтурове очевиднее всего доказывает его достоинства.
It is natural for a man who does not understand the workings of a machine to imagine that a shaving that has fallen into it by chance and is interfering with its action and tossing about in it is its most important part. The man who does not understand the construction of the machine cannot conceive that the small connecting cogwheel which revolves quietly is one of the most essential parts of the machine, and not the shaving which merely harms and hinders the working.
Естественно, что для человека, не понимающего хода машины, при виде ее действия кажется, что важнейшая часть этой машины есть та щепка, которая случайно попала в нее и, мешая ее ходу, треплется в ней. Человек, не знающий устройства машины, не может понять того, что не эта портящая и мешающая делу щепка, а та маленькая, передаточная шестерня, которая не слышно вертится, есть одна из существеннейших частей машины.
On the tenth of October when Dokhtúrov had gone halfway to Formínsk and stopped at the village of Aristóvo, preparing faithfully to execute the orders he had received, the whole French army having, in its convulsive movement, reached Murat’s position apparently in order to give battle—suddenly without any reason turned off to the left onto the new Kalúga road and began to enter Formínsk, where only Broussier had been till then. At that time Dokhtúrov had under his command, besides Dórokhov’s detachment, the two small guerrilla detachments of Figner and Seslávin.
10-го октября, в тот самый день, как Дохтуров прошел половину дороги до Фоминского и остановился в деревне Аристове, приготавливаясь в точности исполнить отданное приказание, всё французское войско, в своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как казалось для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло влево на новую, Калужскую дорогу и стало входить в Фоминское, в котором прежде стоял один Брусье. У Дохтурова под командою в это время были, кроме Дорохова, два небольшие отряда Фигнера и Сеславина.
On the evening of October 11 Seslávin came to the Aristóvo headquarters with a French guardsman he had captured. The prisoner said that the troops that had entered Formínsk that day were the vanguard of the whole army, that Napoleon was there and the whole army had left Moscow four days previously. That same evening a house serf who had come from Bórovsk said he had seen an immense army entering the town. Some Cossacks of Dokhtúrov’s detachment reported having sighted the French Guards marching along the road to Bórovsk. From all these reports it was evident that where they had expected to meet a single division there was now the whole French army marching from Moscow in an unexpected direction—along the Kalúga road. Dokhtúrov was unwilling to undertake any action, as it was not clear to him now what he ought to do. He had been ordered to attack Formínsk. But only Broussier had been there at that time and now the whole French army was there. Ermólov wished to act on his own judgment, but Dokhtúrov insisted that he must have Kutúzov’s instructions. So it was decided to send a dispatch to the staff.
Вечером 11-го октября Сеславин приехал в Аристово к начальству с пойманным пленным французским гвардейцем. Пленный говорил, что войска, вошедшие нынче в Фоминское, составляли авангард всей большой армии, что Наполеон был тут же, что армия вся уже пятый день вышла из Москвы. В тот же вечер дворовый человек, пришедший из Боровска, рассказал, как он видел вступление огромного войска в город. Казаки из отряда Дорохова доносили, что они видели французскую гвардию, шедшую по дороге к Боровску. Из всех этих известий стало очевидно, что там, где думали найти одну дивизию, теперь была вся армия французов, шедшая из Москвы по неожиданному направлению — по старой Калужской дороге. Дохтуров ничего не хотел предпринимать, так как ему не ясно было теперь, в чем состоит его обязанность. Ему велено было атаковать Фоминское. Но в Фоминском прежде был один Брусье, теперь была вся французская армия. Ермолов хотел поступить по своему усмотрению, но Дохтуров настаивал на том, что ему нужно иметь приказание от светлейшего. Решено было послать донесение в штаб.
For this purpose a capable officer, Bolkhovítinov, was chosen, who was to explain the whole affair by word of mouth, besides delivering a written report. Toward midnight Bolkhovítinov, having received the dispatch and verbal instructions, galloped off to the General Staff accompanied by a Cossack with spare horses.
Для этого избран толковый офицер, Болховитинов, который кроме письменного донесения должен был на словах рассказать всё дело. В 12-м часу ночи Болховитинов, получив конверт и словесное приказание, поскакал, сопутствуемый казаком, с запасными лошадьми в главный штаб.