A man in motion always devises an aim for that motion. To be able to go a thousand miles he must imagine that something good awaits him at the end of those thousand miles. One must have the prospect of a promised land to have the strength to move.
Когда человек находится в движении, он всегда придумывает себе цель этого движения. Для того чтобы итти тысячу верст, человеку необходимо думать, что что-то хорошее есть за этими 1000-ю верст. Нужно представление об обетованной земле для того, чтоб иметь силы двигаться.
The promised land for the French during their advance had been Moscow, during their retreat it was their native land. But that native land was too far off, and for a man going a thousand miles it is absolutely necessary to set aside his final goal and to say to himself: “Today I shall get to a place twenty-five miles off where I shall rest and spend the night,” and during the first day’s journey that resting place eclipses his ultimate goal and attracts all his hopes and desires. And the impulses felt by a single person are always magnified in a crowd.
Обетованная земля при наступлении французов была Москва, при отступлении была родина. Но родина была слишком далеко, и для человека, идущего 1000 верст, непременно нужно сказать себе, забыв о конечной цели, «нынче я приду за 40 верст на место отдыха и ночлега», и в первый переход это место отдыха заслоняет конечную цель и сосредоточивает на себе все желанья и надежды. Те стремления, которые выражаются в отдельном человеке, всегда увеличиваются в толпе.
For the French retreating along the old Smolénsk road, the final goal—their native land—was too remote, and their immediate goal was Smolénsk, toward which all their desires and hopes, enormously intensified in the mass, urged them on. It was not that they knew that much food and fresh troops awaited them in Smolénsk, nor that they were told so (on the contrary their superior officers, and Napoleon himself, knew that provisions were scarce there), but because this alone could give them strength to move on and endure their present privations. So both those who knew and those who did not know deceived themselves, and pushed on to Smolénsk as to a promised land.
Для французов, пошедших назад по старой Смоленской дороге, конечная цель родины была слишком отдалена, и ближайшая цель, та, к которой, в огромной пропорции усиливаясь в толпе, стремились все желанья и надежды, — была Смоленск. Не потому, чтобы люди знали, что в Смоленске было много правианту и свежих войск, не потому, чтоб им говорили это (напротив, высшие чины армии и сам Наполеон знали, что там мало провианта), но потому, что это одно могло дать им силу двигаться и переносить настоящие лишения. Они, и те, которые знали, и те, которые не знали, одинаково обманывая себя, как к обетованной земле стремились к Смоленску.
Coming out onto the highroad the French fled with surprising energy and unheard-of rapidity toward the goal they had fixed on. Besides the common impulse which bound the whole crowd of French into one mass and supplied them with a certain energy, there was another cause binding them together—their great numbers. As with the physical law of gravity, their enormous mass drew the individual human atoms to itself. In their hundreds of thousands they moved like a whole nation.
Выйдя на большую дорогу, французы с поразительною энергией, с быстротою неслыханною, побежали к своей выдуманной цели. Кроме этой причины общего стремления, связывавшей в одно целое толпы французов и придававшей им некоторую энергию, была еще другая причина, связывавшая их. Причина эта состояла в их количестве. Сама огромная масса их, как в физическом законе притяжения, притягивала к себе отдельные атомы людей. Они двигались своею стотысячною массой как целым государством.
Each of them desired nothing more than to give himself up as a prisoner to escape from all this horror and misery; but on the one hand the force of this common attraction to Smolénsk, their goal, drew each of them in the same direction; on the other hand an army corps could not surrender to a company, and though the French availed themselves of every convenient opportunity to detach themselves and to surrender on the slightest decent pretext, such pretexts did not always occur. Their very numbers and their crowded and swift movement deprived them of that possibility and rendered it not only difficult but impossible for the Russians to stop this movement, to which the French were directing all their energies. Beyond a certain limit no mechanical disruption of the body could hasten the process of decomposition.
Каждый человек из них желал только одного — отдаться в плен, избавиться от всех ужасов и несчастий. Но с одной стороны сила общего стремления к цели Смоленска увлекала каждого в одном и том же направлении; с другой стороны нельзя было корпусу отдаться в плен роте, и несмотря на то, что французы пользовались всяким удобным случаем для того, чтоб отделаться друг от друга, и при малейшем приличном предлоге отдаваться в плен, предлоги эти не всегда случались. Самое число их и тесное, быстрое движение, лишало их этой возможности и делало для русских не только трудным, но невозможным остановить это движение, на которое направлена была вся энергия массы французов. Механическое разрывание тела не могло дальше известного предела ускорить совершавшийся процесс разложения.
A lump of snow cannot be melted instantaneously. There is a certain limit of time in less than which no amount of heat can melt the snow. On the contrary the greater the heat the more solidified the remaining snow becomes.
Ком снега невозможно растопить мгновенно. Существует известный предел времени, ранее которого никакие усилия тепла не могут растопить снега. Напротив, чем больше тепла, тем более крепнет остающийся снег.
Of the Russian commanders Kutúzov alone understood this. When the flight of the French army along the Smolénsk road became well defined, what Konovnítsyn had foreseen on the night of the eleventh of October began to occur. The superior officers all wanted to distinguish themselves, to cut off, to seize, to capture, and to overthrow the French, and all clamored for action.
Из русских военачальников никто кроме Кутузова не понимал этого. Когда определилось направление бегства французской армии по Смоленской дороге, тогда то, чтò предвидел Коновницын в ночь 11-го октября, начало сбываться. Все высшие чины армии хотели отличиться, отрезать, перехватить, полонить, опрокинуть французов и все требовали наступления.
Kutúzov alone used all his power (and such power is very limited in the case of any commander in chief) to prevent an attack.
Кутузов один все силы свои (силы эти очень не велики у каждого главнокомандующего) употреблял на то, чтобы противодействовать наступлению.
He could not tell them what we say now: “Why fight, why block the road, losing our own men and inhumanly slaughtering unfortunate wretches? What is the use of that, when a third of their army has melted away on the road from Moscow to Vyázma without any battle?” But drawing from his aged wisdom what they could understand, he told them of the golden bridge, and they laughed at and slandered him, flinging themselves on, rending and exulting over the dying beast.
Он не мог им сказать то, чтò мы говорим теперь: зачем сраженье и загораживанье дороги и потеря своих людей и бесчеловечное добиванье несчастных? Зачем всё это, когда от Москвы до Вязьмы без сражения растаяла одна треть этого войска? Но он говорил им, выводя из своей старческой мудрости то, чтò они могли бы понять — он говорил им про золотой мост, и они смеялись над ним, клеветали на него, и рвали, и метали, и куражились над убитым зверем.
Ermólov, Milorádovich, Plátov, and others in proximity to the French near Vyázma could not resist their desire to cut off and break up two French corps, and by way of reporting their intention to Kutúzov they sent him a blank sheet of paper in an envelope.
Под Вязьмой Ермолов, Милорадович, Платов и другие, находясь в близости от французов, не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французские корпуса. Кутузову, извещая его о своем намерении, они прислали в конверте, вместо донесения, лист белой бумаги.
And try as Kutúzov might to restrain the troops, our men attacked, trying to bar the road. Infantry regiments, we are told, advanced to the attack with music and with drums beating, and killed and lost thousands of men.
И сколько ни старался Кутузов удержать войска, войска наши атаковали, стараясь загородить дорогу. Пехотные полки, как рассказывают, с музыкой и барабанным боем ходили в атаку, и побили и потеряли тысячи людей.
But they did not cut off or overthrow anybody and the French army, closing up more firmly at the danger, continued, while steadily melting away, to pursue its fatal path to Smolénsk.
Но отрезать — никого не отрезали, и не опрокинули. И французское войско, стянувшись крепче от опасности, продолжало, равномерно тая, всё тот же свой гибельный путь к Смоленску.