Book Fourteen · Chapter I

The Battle of Borodinó, with the occupation of Moscow that followed it and the flight of the French without further conflicts, is one of the most instructive phenomena in history.

Бородинское сражение с последовавшими за ним занятием Москвы и бегством французов, без новых сражений — есть одно из самых поучительных явлений истории.

All historians agree that the external activity of states and nations in their conflicts with one another is expressed in wars, and that as a direct result of greater or less success in war the political strength of states and nations increases or decreases.

Все историки согласны в том, что внешняя деятельность государств и народов, в их столкновениях между собой, выражается войнами; что непосредственно, вследствие больших или меньших успехов военных, увеличивается или уменьшается политическая сила государств и народов.

Strange as may be the historical account of how some king or emperor, having quarreled with another, collects an army, fights his enemy’s army, gains a victory by killing three, five, or ten thousand men, and subjugates a kingdom and an entire nation of several millions, all the facts of history (as far as we know it) confirm the truth of the statement that the greater or lesser success of one army against another is the cause, or at least an essential indication, of an increase or decrease in the strength of the nation—even though it is unintelligible why the defeat of an army—a hundredth part of a nation—should oblige that whole nation to submit. An army gains a victory, and at once the rights of the conquering nation have increased to the detriment of the defeated. An army has suffered defeat, and at once a people loses its rights in proportion to the severity of the reverse, and if its army suffers a complete defeat the nation is quite subjugated.

Как ни странны исторические описания того, как какой-нибудь король или император, поссорившись с другим императором или королем, собрал войско, сразился с войском врага, одержал победу, убил три, пять, десять тысяч человек, и, вследствие того, покорил государство и целый народ в несколько миллионов; как ни непонятно, почему поражение одной армии, одною сотой всех сил народа, заставило покориться народ, — все факты истории (насколько она нам известна), подтверждают справедливость того, что бòльшие или меньшие успехи войска одного народа, против войска другого народа, суть причины или, по крайней мере, существенные признаки увеличения или уменьшения силы народов. Войско одержало победу, и тотчас же увеличились права победившего народа в ущерб побежденному. Войско понесло поражение, и тотчас же по степени поражения народ лишается прав, а при совершенном поражении своего войска совершенно покоряется.

So according to history it has been found from the most ancient times, and so it is to our own day. All Napoleon’s wars serve to confirm this rule. In proportion to the defeat of the Austrian army Austria loses its rights, and the rights and the strength of France increase. The victories of the French at Jena and Auerstädt destroy the independent existence of Prussia.

Так было (по истории) с древнейших времен и до настоящего времени. Все войны Наполеона служат подтверждением этого правила. По степени поражения австрийских войск, Австрия лишается своих прав, и увеличиваются права и силы Франции. Победа французов под Иеной и Ауерштетом уничтожает самостоятельное существование Пруссии.

But then, in 1812, the French gain a victory near Moscow. Moscow is taken and after that, with no further battles, it is not Russia that ceases to exist, but the French army of six hundred thousand, and then Napoleonic France itself. To strain the facts to fit the rules of history: to say that the field of battle at Borodinó remained in the hands of the Russians, or that after Moscow there were other battles that destroyed Napoleon’s army, is impossible.

Но вдруг в 1812-м году французами одержана победа под Москвой, Москва взята, и вслед за тем без новых сражений не Россия перестала существовать, а перестала существовать 600-тысячная армия, потом наполеоновская Франция. Натянуть факты на правила истории, сказать, что поле сражения в Бородине осталось за русскими, что после Москвы были сражения, уничтожившие армию Наполеона, — невозможно.

After the French victory at Borodinó there was no general engagement nor any that were at all serious, yet the French army ceased to exist. What does this mean? If it were an example taken from the history of China, we might say that it was not an historic phenomenon (which is the historians’ usual expedient when anything does not fit their standards); if the matter concerned some brief conflict in which only a small number of troops took part, we might treat it as an exception; but this event occurred before our fathers’ eyes, and for them it was a question of the life or death of their fatherland, and it happened in the greatest of all known wars.

После Бородинской победы французов, не было ни одного не только генерального, но сколько-нибудь значительного сражения, и французская армия перестала существовать. Чтò это значит? Ежели бы это был пример из истории Китая, мы бы могли сказать, что это явление не историческое (лазейка историков, когда чтò не подходит под их мерку); ежели бы дело касалось столкновения непродолжительного, в котором участвовали бы малые количества войск, мы бы могли принять это явление за исключение; но событие это совершилось на глазах наших отцов, для которых решался вопрос жизни и смерти отечества, и война эта была величайшая из всех известных войн...

The period of the campaign of 1812 from the battle of Borodinó to the expulsion of the French proved that the winning of a battle does not produce a conquest and is not even an invariable indication of conquest; it proved that the force which decides the fate of peoples lies not in the conquerors, nor even in armies and battles, but in something else.

Период кампании 1812 года от Бородинского сражения до изгнания французов доказал, что выигранное сражение не только не есть причина завоевания, но даже и не постоянный признак завоевания; — доказал, что сила, решающая участь народов, лежит не в завоевателях, даже не в армиях и сражениях, а в чем-то другом.

The French historians, describing the condition of the French army before it left Moscow, affirm that all was in order in the Grand Army, except the cavalry, the artillery, and the transport—there was no forage for the horses or the cattle. That was a misfortune no one could remedy, for the peasants of the district burned their hay rather than let the French have it.

Французские историки, описывая положение французского войска перед выходом из Москвы, утверждают, что всё в Великой армии было в порядке, исключая кавалерии, артиллерии и обозов, да не было фуража для корма лошадей и рогатого скота. Этому бедствию не могло помочь ничто, потому что окрестные мужики жгли свое сено и не давали французам.

The victory gained did not bring the usual results because the peasants Karp and Vlas (who after the French had evacuated Moscow drove in their carts to pillage the town, and in general personally failed to manifest any heroic feelings), and the whole innumerable multitude of such peasants, did not bring their hay to Moscow for the high price offered them, but burned it instead.

Выигранное сражение не принесло обычных результатов, потому что мужики Карп и Влас, которые после выступления французов приехали в Москву с подводами грабить город и вообще не выказывали лично геройских чувств, и всё бесчисленное количество таких мужиков не везли сена в Москву за хорошие деньги, которые им предлагали, а жгли его.

Let us imagine two men who have come out to fight a duel with rapiers according to all the rules of the art of fencing. The fencing has gone on for some time; suddenly one of the combatants, feeling himself wounded and understanding that the matter is no joke but concerns his life, throws down his rapier, and seizing the first cudgel that comes to hand begins to brandish it. Then let us imagine that the combatant who so sensibly employed the best and simplest means to attain his end was at the same time influenced by traditions of chivalry and, desiring to conceal the facts of the case, insisted that he had gained his victory with the rapier according to all the rules of art. One can imagine what confusion and obscurity would result from such an account of the duel.

Представим себе двух людей, вышедших со шпагами на поединок по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг, один из противников, почувствовав себя раненым — поняв, что дело это не шутка, а касается его жизни, бросил шпагу и, взяв первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею. Но представим себе, что человек, так разумно употребивший лучшее и простейшее средство для достижения цели, вместе с тем воодушевленный преданиями рыцарства, захотел бы скрыть сущность дела и настаивал бы на том, что он по всем правилам искусства победил на шпагах. Можно себе представить, какая путаница и неясность произошла бы от такого описания происшедшего поединка!

The fencer who demanded a contest according to the rules of fencing was the French army; his opponent who threw away the rapier and snatched up the cudgel was the Russian people; those who try to explain the matter according to the rules of fencing are the historians who have described the event.

Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские; люди, старающиеся объяснить всё по правилам фехтования, — историки, которые писали об этом событии.

After the burning of Smolénsk a war began which did not follow any previous traditions of war. The burning of towns and villages, the retreats after battles, the blow dealt at Borodinó and the renewed retreat, the burning of Moscow, the capture of marauders, the seizure of transports, and the guerrilla war were all departures from the rules.

Со времени пожара Смоленска началась война, не подходящая ни под какие прежние предания войн. Сожжение городов и деревень, отступление после сражений, удар Бородина и опять отступление, пожар Москвы, ловля мародеров, переимка транспортов, партизанская война, всё это были отступления от правил.

Napoleon felt this, and from the time he took up the correct fencing attitude in Moscow and instead of his opponent’s rapier saw a cudgel raised above his head, he did not cease to complain to Kutúzov and to the Emperor Alexander that the war was being carried on contrary to all the rules—as if there were any rules for killing people. In spite of the complaints of the French as to the nonobservance of the rules, in spite of the fact that to some highly placed Russians it seemed rather disgraceful to fight with a cudgel and they wanted to assume a pose en quarte or en tierce according to all the rules, and to make an adroit thrust en prime, and so on—the cudgel of the people’s war was lifted with all its menacing and majestic strength, and without consulting anyone’s tastes or rules and regardless of anything else, it rose and fell with stupid simplicity, but consistently, and belabored the French till the whole invasion had perished.

Наполеон чувствовал это и с самого того времени, когда он в правильной позе фехтования остановился в Москве и вместо шпаги противника, увидал поднятую над собой дубину, он не переставал жаловаться Кутузову и императору Александру на то, что война велась противно всем правилам (как будто существуют какие-то правила для того, чтоб убивать людей). Несмотря на жалобы французов о неисполнении правил, несмотря на то, что высшим по положению русским людям казалось почему-то стыдным драться дубиной, а хотелось по всем правилам стать в позицию en quarte или en tierce, сделать искусное выпадение в prime и т. д., — дубина народной войны поднялась со всею своею грозною и величественною силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупою простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло всё нашествие.

And it is well for a people who do not—as the French did in 1813—salute according to all the rules of art, and, presenting the hilt of their rapier gracefully and politely, hand it to their magnanimous conqueror, but at the moment of trial, without asking what rules others have adopted in similar cases, simply and easily pick up the first cudgel that comes to hand and strike with it till the feeling of resentment and revenge in their soul yields to a feeling of contempt and compassion.

И благо тому народу, который не как французы в 1813 году, отсалютовав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациозно и учтиво передают ее великодушному победителю, а благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью.