The so-called partisan war began with the entry of the French into Smolénsk.
Так называемая партизанская война началась со вступления неприятеля в Смоленск.
Before partisan warfare had been officially recognized by the government, thousands of enemy stragglers, marauders, and foragers had been destroyed by the Cossacks and the peasants, who killed them off as instinctively as dogs worry a stray mad dog to death. Denís Davýdov, with his Russian instinct, was the first to recognize the value of this terrible cudgel which regardless of the rules of military science destroyed the French, and to him belongs the credit for taking the first step toward regularizing this method of warfare.
Прежде, чем партизанская война была официально принята нашим правительством, уже тысячи людей неприятельской армии — отсталые мародеры, фуражиры — были истреблены казаками и мужиками, побивавшими этих людей так же бессознательно, как бессознательно собаки загрызают забеглую бешеную собаку. Денис Давыдов своим русским чутьем первый понял значение этого страшного орудия, которое не спрашивая правил военного искусства, уничтожало французов, и ему принадлежит слава первого шага для узаконения этого приема войны.
On August 24 Davýdov’s first partisan detachment was formed and then others were recognized. The further the campaign progressed the more numerous these detachments became.
24-го августа был учрежден первый партизанский отряд Давыдова и, вслед за его отрядом, стали учреждаться другие. Чем дальше подвигалась кампания, тем больше увеличивалось число этих отрядов.
The irregulars destroyed the great army piecemeal. They gathered the fallen leaves that dropped of themselves from that withered tree—the French army—and sometimes shook that tree itself. By October, when the French were fleeing toward Smolénsk, there were hundreds of such companies, of various sizes and characters. There were some that adopted all the army methods and had infantry, artillery, staffs, and the comforts of life. Others consisted solely of Cossack cavalry. There were also small scratch groups of foot and horse, and groups of peasants and landowners that remained unknown. A sacristan commanded one party which captured several hundred prisoners in the course of a month; and there was Vasílisa, the wife of a village elder, who slew hundreds of the French.
Партизаны уничтожали великую армию по частям. Они подбирали те отпадавшие листья, которые сами собою сыпались с иссохшего дерева — французского войска, и иногда трясли это дерево. В октябре, в то время как французы бежали к Смоленску, этих партий различных величин и характеров были сотни. Были партии, перенимавшие все приемы армии, с пехотой, артиллерией, штабами, с удобствами жизни; были одни казачьи, кавалерийские; были мелкие, сборные, пешие и конные, были мужицкие и помещичьи, никому неизвестные. Был начальником партии дьячок, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни французов.
The partisan warfare flamed up most fiercely in the latter days of October. Its first period had passed: when the partisans themselves, amazed at their own boldness, feared every minute to be surrounded and captured by the French, and hid in the forests without unsaddling, hardly daring to dismount and always expecting to be pursued. By the end of October this kind of warfare had taken definite shape: it had become clear to all what could be ventured against the French and what could not. Now only the commanders of detachments with staffs, and moving according to rules at a distance from the French, still regarded many things as impossible. The small bands that had started their activities long before and had already observed the French closely considered things possible which the commanders of the big detachments did not dare to contemplate. The Cossacks and peasants who crept in among the French now considered everything possible.
Последние числа октября было время самого разгара партизанской войны. Тот первый период этой войны, во время которого партизаны, сами удивляясь своей дерзости, боялись всякую минуту быть пойманными и окруженными французами и, не расседлывая и почти не слезая с лошадей, прятались по лесам, ожидая всякую минуту погони, — уже прошел. Теперь уже война эта определилась, всем стало ясно, чтò можно было предпринять с французами, и чего нельзя было предпринимать. Теперь уже только те начальники отрядов, которые с штабами, по правилам, ходили вдали от французов, считали еще многое невозможным. Мелкие же партизаны, давно уже начавшие свое дело и близко высматривавшие французов, считали возможным то, о чем не смели и думать начальники больших отрядов. Казаки же и мужики, лазившие между французами, считали, что теперь уже всё было возможно.
On October 22, Denísov (who was one of the irregulars) was with his group at the height of the guerrilla enthusiasm. Since early morning he and his party had been on the move. All day long he had been watching from the forest that skirted the highroad a large French convoy of cavalry baggage and Russian prisoners separated from the rest of the army, which—as was learned from spies and prisoners—was moving under a strong escort to Smolénsk. Besides Denísov and Dólokhov (who also led a small party and moved in Denísov’s vicinity), the commanders of some large divisions with staffs also knew of this convoy and, as Denísov expressed it, were sharpening their teeth for it. Two of the commanders of large parties—one a Pole and the other a German—sent invitations to Denísov almost simultaneously, requesting him to join up with their divisions to attack the convoy.
22-го октября Денисов, бывший одним из партизанов, находился с своей партиею в самом разгаре партизанской страсти. С утра он с своею партией был на ходу. Он целый день по лесам, примыкавшим к большой дороге, следил за большим французским транспортом кавалерийских вещей и русских пленных, отделившимся от других войск и под сильным прикрытием, как это было известно от лазутчиков и пленных, направлявшимся к Смоленску. Про этот транспорт было известно не только Денисову и Долохову (тоже партизану с небольшою партией), ходившему близко от Денисова, но и начальникам больших отрядов с штабами: все знали про этот транспорт и, как говорил Денисов, точили на него зубы. — Двое из этих больших отрядных начальников — один поляк, другой немец — почти в одно и то же время прислали Денисову приглашение присоединиться, каждый к своему отряду, с тем, чтобы напасть на транспорт.
“No, bwother, I have gwown mustaches myself,” said Denísov on reading these documents, and he wrote to the German that, despite his heartfelt desire to serve under so valiant and renowned a general, he had to forgo that pleasure because he was already under the command of the Polish general. To the Polish general he replied to the same effect, informing him that he was already under the command of the German.
— Нет брат, я сам с усам, — сказал Денисов, прочтя эти бумаги, и написал немцу, что, несмотря на душевное желание, которое он имел служить под начальством столь доблестного и знаменитого генерала, он должен лишить себя этого счастья, потому что уже поступил под начальство генерала поляка. Генералу же поляку он написал то же самое, уведомляя его, что он уже поступил под начальство немца.
Having arranged matters thus, Denísov and Dólokhov intended, without reporting matters to the higher command, to attack and seize that convoy with their own small forces. On October 22 it was moving from the village of Mikúlino to that of Shámshevo. To the left of the road between Mikúlino and Shámshevo there were large forests, extending in some places up to the road itself though in others a mile or more back from it. Through these forests Denísov and his party rode all day, sometimes keeping well back in them and sometimes coming to the very edge, but never losing sight of the moving French. That morning, Cossacks of Denísov’s party had seized and carried off into the forest two wagons loaded with cavalry saddles, which had stuck in the mud not far from Mikúlino where the forest ran close to the road. Since then, and until evening, the party had watched the movements of the French without attacking. It was necessary to let the French reach Shámshevo quietly without alarming them and then, after joining Dólokhov who was to come that evening to a consultation at a watchman’s hut in the forest less than a mile from Shámshevo, to surprise the French at dawn, falling like an avalanche on their heads from two sides, and rout and capture them all at one blow.
Распорядившись таким образом, Денисов намеревался, без донесения о том высшим начальникам, вместе с Долоховым атаковать и взять этот транспорт своими небольшими силами. Транспорт шел 22-го октября от деревни Микулиной к деревне Шамшевой. С левой стороны дороги от Микулина к Шамшеву шли большие леса, местами подходившие к самой дороге, местами отдалявшиеся от дороги на версту и больше. По этим-то лесам целый день, то углубляясь в середину их, то выезжая на опушку, ехал с партией Денисов, не выпуская из виду двигавшихся французов. С утра недалеко от Микулина, там, где лес близко подходил к дороге, казаки из партии Денисова захватили две, ставшие в грязи, фуры с кавалерийскими седлами и увезли их в лес. С тех пор и до самого вечера партия, не нападая, следила за движением французов. Надо было, не испугав их, дать спокойно дойти до Шамшева и тогда, соединившись с Долоховым, который должен был к вечеру приехать на совещание к караулке, в лесу (в версте от Шамшева), на рассвете пасть с двух сторон как снег на голову и побить и забрать всех разом.
In their rear, more than a mile from Mikúlino where the forest came right up to the road, six Cossacks were posted to report if any fresh columns of French should show themselves.
Позади, в двух верстах от Микулина, там, где лес подходил к самой дороге, было оставлено шесть казаков, которые должны были донести сейчас же, как только покажутся новые колонны французов.
Beyond Shámshevo, Dólokhov was to observe the road in the same way, to find out at what distance there were other French troops. They reckoned that the convoy had fifteen hundred men. Denísov had two hundred, and Dólokhov might have as many more, but the disparity of numbers did not deter Denísov. All that he now wanted to know was what troops these were and to learn that he had to capture a “tongue”—that is, a man from the enemy column. That morning’s attack on the wagons had been made so hastily that the Frenchmen with the wagons had all been killed; only a little drummer boy had been taken alive, and as he was a straggler he could tell them nothing definite about the troops in that column.
Впереди Шамшева точно так же Долохов должен был исследовать дорогу, чтобы знать, на каком расстоянии есть еще другие французские войска. При транспорте предполагалось 1500 человек. У Денисова было 200 человек, у Долохова могло быть столько же. Но превосходство числа не останавливало Денисова. Одно только, чтò еще нужно было знать ему, это то, какие именно были эти войска; и для этой цели Денисову нужно было взять языка (т. е. человека из неприятельской колонны). В утреннее нападение на фуры дело сделалось с такою поспешностью, что бывших при фурах французов всех перебили и захватили живым только мальчишку барабанщика, который был отсталый и ничего не мог сказать положительно о том, какие были войска в колонне.
Denísov considered it dangerous to make a second attack for fear of putting the whole column on the alert, so he sent Tíkhon Shcherbáty, a peasant of his party, to Shámshevo to try and seize at least one of the French quartermasters who had been sent on in advance.
Нападать другой раз Денисов считал опасным, чтобы не встревожить всю колонну, и потому он послал вперед в Шамшево бывшего при его партии мужика Тихона Щербатого захватить, ежели можно, хоть одного из бывших там французских передовых квартирьеров.