It was a warm rainy autumn day. The sky and the horizon were both the color of muddy water. At times a sort of mist descended, and then suddenly heavy slanting rain came down.
Был осенний, теплый, дождливый день. Небо и горизонт были одного и того же цвета мутной воды. То падал как будто туман, то вдруг припускал косой, крупный дождь.
Denísov in a felt cloak and a sheepskin cap from which the rain ran down was riding a thin thoroughbred horse with sunken sides. Like his horse, which turned its head and laid its ears back, he shrank from the driving rain and gazed anxiously before him. His thin face with its short, thick black beard looked angry.
На породистой, худой, с подтянутыми боками лошади, в бурке и папахе, с которых струилась вода, ехал Денисов. Он так же, как и его лошадь, косившая голову и поджимавшая уши, морщился от косого дождя и озабоченно присматривался вперед. Исхудавшее и обросшее густою, короткою, черною бородой лицо его казалось сердито.
Beside Denísov rode an esaul, * Denísov’s fellow worker, also in felt cloak and sheepskin cap, and riding a large sleek Don horse. * A captain of Cossacks.
Рядом с Денисовым, также в бурке и папахе, на сытом, крупном донце ехал казачий эсаул — сотрудник Денисова.
Esaul Lováyski the Third was a tall man as straight as an arrow, pale-faced, fair-haired, with narrow light eyes and with calm self-satisfaction in his face and bearing. Though it was impossible to say in what the peculiarity of the horse and rider lay, yet at first glance at the esaul and Denísov one saw that the latter was wet and uncomfortable and was a man mounted on a horse, while looking at the esaul one saw that he was as comfortable and as much at ease as always and that he was not a man who had mounted a horse, but a man who was one with his horse, a being consequently possessed of twofold strength.
Эсаул Ловайский — третий, также в бурке и папахе, был длинный, плоский как доска, белолицый, белокурый человек с узкими, светлыми глазками и спокойно самодовольным выражением и в лице и в посадке. Хотя и нельзя было сказать, в чем состояла особенность лошади и седока, но при первом взгляде на эсаула и Денисова видно было, что Денисову и мокро, и неловко, — что Денисов человек, который сел на лошадь; тогда как, глядя на эсаула, видно было, что ему так же удобно и покойно, как и всегда, и что он не человек, который сел на лошадь, а человек, составляющий вместе с лошадью одно увеличенное двойною силою существо.
A little ahead of them walked a peasant guide, wet to the skin and wearing a gray peasant coat and a white knitted cap.
Немного впереди их шел насквозь промокший мужичок проводник, в сером кафтане и белом колпаке.
A little behind, on a poor, small, lean Kirghíz mount with an enormous tail and mane and a bleeding mouth, rode a young officer in a blue French overcoat.
Немного сзади, на худой, тонкой, киргизской лошаденке с огромным хвостом и гривой и с продранными в кровь губами, ехал молодой офицер в синей, французской шинели.
Beside him rode an hussar, with a boy in a tattered French uniform and blue cap behind him on the crupper of his horse. The boy held on to the hussar with cold, red hands, and raising his eyebrows gazed about him with surprise. This was the French drummer boy captured that morning.
Рядом с ним ехал гусар, везя за собой на крупе лошади мальчика в французском оборванном мундире и синем колпаке. Мальчик держался красными от холода руками за гусара, пошевеливал, стараясь согреть их, свои босые ноги, и, подняв брови, удивленно оглядывался вокруг себя. Это был взятый утром французский барабанщик.
Behind them along the narrow, sodden, cut up forest road came hussars in threes and fours, and then Cossacks: some in felt cloaks, some in French greatcoats, and some with horsecloths over their heads. The horses, being drenched by the rain, all looked black whether chestnut or bay. Their necks, with their wet, close-clinging manes, looked strangely thin. Steam rose from them. Clothes, saddles, reins, were all wet, slippery, and sodden, like the ground and the fallen leaves that strewed the road. The men sat huddled up trying not to stir, so as to warm the water that had trickled to their bodies and not admit the fresh cold water that was leaking in under their seats, their knees, and at the back of their necks. In the midst of the outspread line of Cossacks two wagons, drawn by French horses and by saddled Cossack horses that had been hitched on in front, rumbled over the tree stumps and branches and splashed through the water that lay in the ruts.
Сзади по три, по четыре, по узкой, раскиснувшей и изъезженной лесной дороге, тянулись гусары, потом казаки, кто в бурке, кто во французской шинели, кто в попоне, накинутой на голову. Лошади, и рыжие, и гнедые, все казались вороными от струившегося с них дождя. Шеи лошадей казались странно тонкими от смокшихся грив. От лошадей поднимался пар. И одежды, и седла, и поводья, всё было мокро, склизко и раскисло, так же как и земля и опавшие листья, которыми была уложена дорога. Люди сидели нахохлившись, стараясь не шевелиться, чтоб отогревать ту воду, которая пролилась до тела, и не пропускать новую холодную, подтекавшую под сиденья, колени и за шеи. В середине вытянувшихся казаков две фуры на французских и подпряженных в седлах казачьих лошадях громыхали по пням и сучьям и бурчали по наполненным водою колеям дороги.
Denísov’s horse swerved aside to avoid a pool in the track and bumped his rider’s knee against a tree.
Лошадь Денисова, обходя лужу, которая была на дороге, потянулась в сторону и толкнула его коленкой о дерево.
“Oh, the devil!” exclaimed Denísov angrily, and showing his teeth he struck his horse three times with his whip, splashing himself and his comrades with mud. Denísov was out of sorts both because of the rain and also from hunger (none of them had eaten anything since morning), and yet more because he still had no news from Dólokhov and the man sent to capture a “tongue” had not returned.
— Э, чорт! — злобно вскрикнул Денисов и, оскалив зубы, плетью раза три ударил лошадь, забрызгав себя и товарищей грязью. Денисов был не в духе: и от дождя, и от голода (с утра никто ничего не ел), и главное от того, что от Долохова до сих пор не было известий и посланный взять языка не возвращался.
“There’ll hardly be another such chance to fall on a transport as today. It’s too risky to attack them by oneself, and if we put it off till another day one of the big guerrilla detachments will snatch the prey from under our noses,” thought Denísov, continually peering forward, hoping to see a messenger from Dólokhov.
«Едва ли выйдет другой такой случай как нынче напасть на транспорт. Одному нападать слишком рискованно, а отложить до другого дня, — из под носа захватит добычу кто-нибудь из больших партизанов», думал Денисов, беспрестанно взглядывая вперед, думая увидать ожидаемого посланного от Долохова.
On coming to a path in the forest along which he could see far to the right, Denísov stopped.
Выехав на просеку, по которой видно было далеко направо, Денисов остановился.
“There’s someone coming,” said he.
— Едет кто-то, — сказал он.
The esaul looked in the direction Denísov indicated.
Эсаул посмотрел по направлению, указываемому Денисовым.
“There are two, an officer and a Cossack. But it is not presupposable that it is the lieutenant colonel himself,” said the esaul, who was fond of using words the Cossacks did not know.
— Едут двое, — офицер и казак. Только не предположительно, чтобы был сам подполковник, — сказал эсаул, любивший употреблять неизвестные казакам слова.
The approaching riders having descended a decline were no longer visible, but they reappeared a few minutes later. In front, at a weary gallop and using his leather whip, rode an officer, disheveled and drenched, whose trousers had worked up to above his knees. Behind him, standing in the stirrups, trotted a Cossack. The officer, a very young lad with a broad rosy face and keen merry eyes, galloped up to Denísov and handed him a sodden envelope.
Ехавшие, спустившись под гору, скрылись из вида и через несколько минут опять показались. Впереди усталым галопом, погоняя нагайкой, ехал офицер — растрепанный, насквозь промокший и с взбившимися выше колен панталонами. За ним, стоя на стременах, рысил казак. Офицер этот, очень молоденький мальчик, с широким, румяным лицом и быстрыми, веселыми глазами, подскакал к Денисову и подал ему промокший конверт.
“From the general,” said the officer. “Please excuse its not being quite dry.”
— От генерала, — сказал офицер: — извините, что не совсем сухо...
Denísov, frowning, took the envelope and opened it.
Денисов, нахмурившись, взял конверт и стал распечатывать.
“There, they kept telling us: ‘It’s dangerous, it’s dangerous,’” said the officer, addressing the esaul while Denísov was reading the dispatch. “But Komaróv and I”—he pointed to the Cossack—“were prepared. We have each of us two pistols.... But what’s this?” he asked, noticing the French drummer boy. “A prisoner? You’ve already been in action? May I speak to him?”
— Вот говорили всё, что опасно, опасно, — сказал офицер, обращаясь к эсаулу, в то время как Денисов читал поданный ему конверт. — Впрочем мы с Комаровым — он указал на казака — приготовились. У нас по два писто... А это чтò ж? — спросил он, увидав французского барабанщика, — пленный? Вы уже в сраженьи были? Можно с ним поговорить?
“Wostóv! Pétya!” exclaimed Denísov, having run through the dispatch. “Why didn’t you say who you were?” and turning with a smile he held out his hand to the lad.
— Ростов! Петя! — крикнул в это время Денисов, пробежав поданный ему конверт. — Да как же ты не сказал, кто ты? — и Денисов с улыбкой, обернувшись, протянул руку офицеру.
The officer was Pétya Rostóv.
Офицер этот был Петя Ростов.
All the way Pétya had been preparing himself to behave with Denísov as befitted a grown-up man and an officer—without hinting at their previous acquaintance. But as soon as Denísov smiled at him Pétya brightened up, blushed with pleasure, forgot the official manner he had been rehearsing, and began telling him how he had already been in a battle near Vyázma and how a certain hussar had distinguished himself there.
Во всю дорогу Петя приготавливался к тому, как он, как следует большому и офицеру, не намекая на прежнее знакомство, будет держать себя с Денисовым. Но как только Денисов улыбнулся ему, Петя тотчас же просиял, покраснел от радости и забыв приготовленную официальность, начал рассказывать о том, как он проехал мимо французов и как он рад, что ему дано такое поручение, и что он был уже в сражении под Вязьмой и что там отличился один гусар.
“Well, I am glad to see you,” Denísov interrupted him, and his face again assumed its anxious expression.
— Ну, я рад тебя видеть, — перебил его Денисов, и лицо его приняло опять озабоченное выражение.
“Michael Feoklítych,” said he to the esaul, “this is again fwom that German, you know. He”—he indicated Pétya—“is serving under him.” And Denísov told the esaul that the dispatch just delivered was a repetition of the German general’s demand that he should join forces with him for an attack on the transport. “If we don’t take it tomowwow, he’ll snatch it fwom under our noses,” he added.
— Михаил Феоклитыч, — обратился он к эсаулу, — ведь это опять от немца. Он при нем состоит. — И Денисов рассказал эсаулу, что содержание бумаги, привезенной сейчас, состояло в повторенном требовании от генерала немца присоединиться для нападения на транспорт. — Ежели мы его завтра не возьмем, он у нас из под носа вырвет, — заключил он.
While Denísov was talking to the esaul, Pétya—abashed by Denísov’s cold tone and supposing that it was due to the condition of his trousers—furtively tried to pull them down under his greatcoat so that no one should notice it, while maintaining as martial an air as possible.
В то время как Денисов говорил с эсаулом, Петя, сконфуженный холодным тоном Денисова и предполагая, что причиной этого тона было положение его панталон, под шинелью поправлял так, чтобы никто этого не заметил, взбившиеся панталоны, стараясь иметь вид как можно воинственнее.
“Will there be any orders, your honor?” he asked Denísov, holding his hand at the salute and resuming the game of adjutant and general for which he had prepared himself, “or shall I remain with your honor?”
— Будет какое приказание от вашего высокоблагородия? — сказал он Денисову, приставляя руку к козырьку и опять возвращаясь к игре в адъютанта и генерала, к которой он приготовился, — или должен я оставаться при вашем высокоблагородии?
“Orders?” Denísov repeated thoughtfully. “But can you stay till tomowwow?”
— Приказания?.. — задумчиво сказал Денисов. — Да ты можешь ли остаться до завтрашнего дня?
“Oh, please... May I stay with you?” cried Pétya.
— Ах, пожалуста... Можно мне при вас остаться? — вскрикнул Петя.
“But, just what did the genewal tell you? To weturn at once?” asked Denísov. Pétya blushed.
— Да как тебе именно велено от генерала — сейчас вернуться? — спросил Денисов. Петя покраснел.
“He gave me no instructions. I think I could?” he returned, inquiringly.
— Да он ничего не велел. Я думаю можно? — сказал он вопросительно.
“Well, all wight,” said Denísov. And turning to his men he directed a party to go on to the halting place arranged near the watchman’s hut in the forest, and told the officer on the Kirghíz horse (who performed the duties of an adjutant) to go and find out where Dólokhov was and whether he would come that evening. Denísov himself intended going with the esaul and Pétya to the edge of the forest where it reached out to Shámshevo, to have a look at the part of the French bivouac they were to attack next day.
— Ну, ладно, — сказал Денисов. И обратившись к своим подчиненным, он сделал распоряжение о том, чтоб партия шла к назначенному у караулки в лесу месту отдыха, и чтоб офицер на киргизской лошади (офицер этот исполнял должность адъютанта), ехал отыскивать Долохова, узнать, где он и придет ли он вечером. Сам же Денисов с эсаулом и Петей намеревался подъехать к опушке леса, выходившей к Шамшеву, с тем чтобы взглянуть на то место расположения французов, на которое должно было быть направлено завтрашнее нападение.
“Well, old fellow,” said he to the peasant guide, “lead us to Shámshevo.”
— Ну, борода, — обратился он к мужику проводнику, — веди к Шамшеву.
Denísov, Pétya, and the esaul, accompanied by some Cossacks and the hussar who had the prisoner, rode to the left across a ravine to the edge of the forest.
Денисов, Петя и эсаул, сопутствуемые несколькими казаками и гусаром, который вез пленного, поехали влево, через овраг, к опушке леса.