The rain had stopped, and only the mist was falling and drops from the trees. Denísov, the esaul, and Pétya rode silently, following the peasant in the knitted cap who, stepping lightly with outturned toes and moving noiselessly in his bast shoes over the roots and wet leaves, silently led them to the edge of the forest.
Дождик прошел, только падал туман и капли воды с веток деревьев. Денисов, эсаул и Петя молча ехали за мужиком в колпаке, который легко и беззвучно ступая по кореньям и мокрым листьям своими вывернутыми ногами в лаптях, вел к опушке леса.
He ascended an incline, stopped, looked about him, and advanced to where the screen of trees was less dense. On reaching a large oak tree that had not yet shed its leaves, he stopped and beckoned mysteriously to them with his hand.
Выйдя на изволок, мужик приостановился, огляделся и направился к редевшей стене деревьев. У большого дуба, еще не скинувшего листа, он остановился и таинственно поманил к себе рукою.
Denísov and Pétya rode up to him. From the spot where the peasant was standing they could see the French. Immediately beyond the forest, on a downward slope, lay a field of spring rye. To the right, beyond a steep ravine, was a small village and a landowner’s house with a broken roof. In the village, in the house, in the garden, by the well, by the pond, over all the rising ground, and all along the road uphill from the bridge leading to the village, not more than five hundred yards away, crowds of men could be seen through the shimmering mist. Their un-Russian shouting at their horses which were straining uphill with the carts, and their calls to one another, could be clearly heard.
Денисов и Петя подъехали к нему. С того места, на котором остановился мужик, были видны французы. Сейчас за лесом шло вниз полубугром яровое поле. Вправо, через крутой овраг, виднелась небольшая деревушка и барский домик с разваленными крышами. В этой деревушке и в барском доме, и по всему бугру, в саду, у колодцев и пруда и по всей дороге в гору от моста к деревне, не более как в 200-х саженях расстояния виднелись в колеблющемся тумане толпы народа. Слышны были явственно их не-русские крики на выдиравшихся в гору лошадей в повозках и призывы друг другу.
“Bwing the prisoner here,” said Denísov in a low voice, not taking his eyes off the French.
— Пленного дайте сюда, — негромко сказал Денисов, не спуская глаз с французов.
A Cossack dismounted, lifted the boy down, and took him to Denísov. Pointing to the French troops, Denísov asked him what these and those of them were. The boy, thrusting his cold hands into his pockets and lifting his eyebrows, looked at Denísov in affright, but in spite of an evident desire to say all he knew gave confused answers, merely assenting to everything Denísov asked him. Denísov turned away from him frowning and addressed the esaul, conveying his own conjectures to him.
Казак слез с лошади, снял мальчика и вместе с ним подошел к Денисову. Денисов, указывая на французов, спрашивал, какие и какие это были войска. Мальчик, засунув свои озябшие руки в карманы и подняв брови, испуганно смотрел на Денисова и, несмотря на видимое желание сказать всё, чтò он знал, путался в своих ответах и только подтверждал то, чтò спрашивал Денисов. Денисов, нахмурившись, отвернулся от него и, обратился к эсаулу, сообщая ему свои соображения.
Pétya, rapidly turning his head, looked now at the drummer boy, now at Denísov, now at the esaul, and now at the French in the village and along the road, trying not to miss anything of importance.
Петя, быстрыми движениями поворачивая голову, оглядывался то на барабанщика, то на Денисова, то на эсаула, то на французов в деревне и на дороге, стараясь не пропустить чего-нибудь важного.
“Whether Dólokhov comes or not, we must seize it, eh?” said Denísov with a merry sparkle in his eyes.
— Придет, не придет Долохов, надо брать!.. А? — сказал Денисов, весело блеснув глазами.
“It is a very suitable spot,” said the esaul.
— Место удобное, — сказал эсаул.
“We’ll send the infantwy down by the swamps,” Denísov continued. “They’ll cweep up to the garden; you’ll wide up fwom there with the Cossacks”—he pointed to a spot in the forest beyond the village—“and I with my hussars fwom here. And at the signal shot...”
— Пехоту низом пошлем — болотами, — продолжал Денисов: — они подлезут к саду; вы заедете с казаками оттуда, — Денисов указал на лес за деревней; — а я отсюда, с своими гусарами. И по выстрелу...
“The hollow is impassable—there’s a swamp there,” said the esaul. “The horses would sink. We must ride round more to the left....”
— Лощиной нельзя будет, — трясина, — сказал эсаул. — Коней увязишь, надо объезжать полевее...
While they were talking in undertones the crack of a shot sounded from the low ground by the pond, a puff of white smoke appeared, then another, and the sound of hundreds of seemingly merry French voices shouting together came up from the slope. For a moment Denísov and the esaul drew back. They were so near that they thought they were the cause of the firing and shouting. But the firing and shouting did not relate to them. Down below, a man wearing something red was running through the marsh. The French were evidently firing and shouting at him.
В то время как они вполголоса говорили таким образом, внизу, в лощине от пруда, щелкнул один выстрел, другой, забелелся дымок и послышался дружный, как будто веселый крик сотен голосов французов, бывших на полугоре. В первую минуту и Денисов, и эсаул подались назад. Они были так близко, что им показалось, что они были причиной этих выстрелов и криков. Но выстрелы и крики не относились к ним. Низом, по болотам, бежал человек в чем-то красном. Очевидно по нем стреляли и на него кричали французы.
“Why, that’s our Tíkhon,” said the esaul.
— Ведь это Тихон наш, — сказал эсаул.
“So it is! It is!” “The wascal!” said Denísov.
— Он! он и есть! — Эка шельма, — сказал Денисов.
“He’ll get away!” said the esaul, screwing up his eyes.
— Уйдет! — щуря глаза сказал эсаул.
The man whom they called Tíkhon, having run to the stream, plunged in so that the water splashed in the air, and, having disappeared for an instant, scrambled out on all fours, all black with the wet, and ran on. The French who had been pursuing him stopped.
Человек, которого они называли Тихоном, подбежав к речке, булдыхнулся в нее так, что брызги полетели и, скрывшись на мгновенье, выбрался на четвереньках, весь черный от воды, и побежал дальше. Французы, бежавшие за ним, остановились.
“Smart, that!” said the esaul.
— Ну ловок, — сказал эсаул.
“What a beast!” said Denísov with his former look of vexation. “What has he been doing all this time?”
— Экая бестия! — с тем же выражением досады проговорил Денисов. — И чтò он делал до сих пор?
“Who is he?” asked Pétya.
— Это кто? — спросил Петя.
“He’s our plastún. I sent him to capture a ‘tongue.’”
— Это наш пластун. Я его посылал языка взять.
“Oh, yes,” said Pétya, nodding at the first words Denísov uttered as if he understood it all, though he really did not understand anything of it.
— Ах, да, — сказал Петя с первого слова Денисова, кивая головой, как будто он всё понял, хотя он решительно не понял ни одного слова.
Tíkhon Shcherbáty was one of the most indispensable men in their band. He was a peasant from Pokróvsk, near the river Gzhat. When Denísov had come to Pokróvsk at the beginning of his operations and had as usual summoned the village elder and asked him what he knew about the French, the elder, as though shielding himself, had replied, as all village elders did, that he had neither seen nor heard anything of them. But when Denísov explained that his purpose was to kill the French, and asked if no French had strayed that way, the elder replied that some “more-orderers” had really been at their village, but that Tíkhon Shcherbáty was the only man who dealt with such matters. Denísov had Tíkhon called and, having praised him for his activity, said a few words in the elder’s presence about loyalty to the Tsar and the country and the hatred of the French that all sons of the fatherland should cherish.
————— Тихон Щербатый был один из самых нужных людей в партии. Он был мужик из Покровского под Гжатью. Когда, при начале своих действий, Денисов пришел в Покровское и, как всегда, призвав старосту, спросил о том, что им известно про французов, староста отвечал, как отвечали и все старосты, как бы защищаясь, что они ничего знать не знают, ведать не ведают. Но когда Денисов объяснил им, что его цель бить французов и когда он спросил, не забредали ли к ним французы, то староста сказал, что миродеры бывали точно, но что у них в деревне только один Тишка Щербатый занимался этими делами. Денисов велел позвать к себе Тихона и, похвалив его за его деятельность, сказал при старосте несколько слов о той верности царю и отечеству и ненависти к французам, которую должны блюсти сыны отечества.
“We don’t do the French any harm,” said Tíkhon, evidently frightened by Denísov’s words. “We only fooled about with the lads for fun, you know! We killed a score or so of ‘more-orderers,’ but we did no harm else....” Next day when Denísov had left Pokróvsk, having quite forgotten about this peasant, it was reported to him that Tíkhon had attached himself to their party and asked to be allowed to remain with it. Denísov gave orders to let him do so.
— Мы французам худого не делаем, — сказал Тихон, видимо оробев при этих словах Денисова. — Мы только так, значит, по охоте баловались с ребятами. Миродеров точно десятка два побили, а то мы худого не делали... — На другой день, когда Денисов, совершенно забыв про этого мужика, вышел из Покровского, ему доложили, что Тихон пристал к партии и просился, чтоб его при ней оставили. Денисов велел оставить его.
Tíkhon, who at first did rough work, laying campfires, fetching water, flaying dead horses, and so on, soon showed a great liking and aptitude for partisan warfare. At night he would go out for booty and always brought back French clothing and weapons, and when told to would bring in French captives also. Denísov then relieved him from drudgery and began taking him with him when he went out on expeditions and had him enrolled among the Cossacks.
Тихон, сначала исправлявший черную работу раскладки костров, доставления воды, обдирания лошадей и т. п., скоро оказал большую охоту и способность к партизанской войне. Он по ночам уходил на добычу и всякий раз приносил с собой платье и оружие французское, а когда ему приказывали, то приводил и пленных. Денисов отставил Тихона от работ, стал брать его с собою в разъезды и зачислил в казаки.
Tíkhon did not like riding, and always went on foot, never lagging behind the cavalry. He was armed with a musketoon (which he carried rather as a joke), a pike and an ax, which latter he used as a wolf uses its teeth, with equal ease picking fleas out of its fur or crunching thick bones. Tíkhon with equal accuracy would split logs with blows at arm’s length, or holding the head of the ax would cut thin little pegs or carve spoons. In Denísov’s party he held a peculiar and exceptional position. When anything particularly difficult or nasty had to be done—to push a cart out of the mud with one’s shoulders, pull a horse out of a swamp by its tail, skin it, slink in among the French, or walk more than thirty miles in a day—everybody pointed laughingly at Tíkhon.
Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли мушкетон, который он носил больше для смеха, пика и топор, которым он владел как волк владеет зубами, одинаково легко выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости. Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колушки и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое особенное, исключительное место. Когда надо было сделать что-нибудь особенно трудное и гадкое — выворотить плечом из грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать ее, залезть в самую середину французов, пройти в день 50 верст, — все указывали посмеиваясь на Тихона.
“It won’t hurt that devil—he’s as strong as a horse!” they said of him.
— Что ему, чорту, делается, меренина здоровенный, — говорили про него.
Once a Frenchman Tíkhon was trying to capture fired a pistol at him and shot him in the fleshy part of the back. That wound (which Tíkhon treated only with internal and external applications of vodka) was the subject of the liveliest jokes by the whole detachment—jokes in which Tíkhon readily joined.
Один раз француз, которого брал Тихон, выстрелил в него из пистолета и попал ему в мякоть спины. Рана эта, от которой Тихон лечился только водкой, внутренно и наружно, была предметом самых веселых шуток во всем отряде, и шуток, которым охотно поддавался Тихон.
“Hallo, mate! Never again? Gave you a twist?” the Cossacks would banter him. And Tíkhon, purposely writhing and making faces, pretended to be angry and swore at the French with the funniest curses. The only effect of this incident on Tíkhon was that after being wounded he seldom brought in prisoners.
— Чтò, брат, не будешь? Али скрючило? — смеялись ему казаки, и Тихон нарочно скорчившись и делая рожи, притворяясь, что он сердится, самыми смешными ругательствами бранил французов. Случай этот имел на Тихона только то влияние, что после своей раны он редко приводил пленных.
He was the bravest and most useful man in the party. No one found more opportunities for attacking, no one captured or killed more Frenchmen, and consequently he was made the buffoon of all the Cossacks and hussars and willingly accepted that role. Now he had been sent by Denísov overnight to Shámshevo to capture a “tongue.” But whether because he had not been content to take only one Frenchman or because he had slept through the night, he had crept by day into some bushes right among the French and, as Denísov had witnessed from above, had been detected by them.
Тихон был самый полезный и храбрый человек в партии. Никто больше его не открыл случаев нападения, никто больше его не побрал и не побил французов; и вследствие этого он был шут всех казаков, гусаров и сам охотно поддавался этому чину. Теперь Тихон был послан Денисовым, в ночь еще, в Шамшево для того, чтобы взять языка. Но, или потому что он не удовлетворился одним французом, или потому что он проспал ночь, он днем залез в кусты, в самую середину французов и, как видел с горы Денисов, был открыт ими.