Anna Pávlovna’s reception was in full swing. The spindles hummed steadily and ceaselessly on all sides. With the exception of the aunt, beside whom sat only one elderly lady, who with her thin careworn face was rather out of place in this brilliant society, the whole company had settled into three groups. One, chiefly masculine, had formed round the abbé. Another, of young people, was grouped round the beautiful Princess Hélène, Prince Vasíli’s daughter, and the little Princess Bolkónskaya, very pretty and rosy, though rather too plump for her age. The third group was gathered round Mortemart and Anna Pávlovna.
Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, красавица-княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем Мортемар и Анна Павловна.
The vicomte was a nice-looking young man with soft features and polished manners, who evidently considered himself a celebrity but out of politeness modestly placed himself at the disposal of the circle in which he found himself. Anna Pávlovna was obviously serving him up as a treat to her guests. As a clever maître d’hôtel serves up as a specially choice delicacy a piece of meat that no one who had seen it in the kitchen would have cared to eat, so Anna Pávlovna served up to her guests, first the vicomte and then the abbé, as peculiarly choice morsels. The group about Mortemart immediately began discussing the murder of the Duc d’Enghien. The vicomte said that the Duc d’Enghien had perished by his own magnanimity, and that there were particular reasons for Buonaparte’s hatred of him.
Виконт был миловидный, с мягкими чертами и приемами, молодой человек, очевидно считавший себя знаменитостью, но, по благовоспитанности, скромно предоставлявший пользоваться собой тому обществу, в котором он находился. Анна Павловна, очевидно, угощала им своих гостей. Как хороший метр-д’отель подает как нечто сверхъестественно-прекрасное тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата, как что-то сверхъестественно утонченное. В кружке Мортемара заговорили тотчас об убиении герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия, и что были особенные причины озлобления Бонапарта.
“Ah, yes! Do tell us all about it, Vicomte,” said Anna Pávlovna, with a pleasant feeling that there was something à la Louis XV in the sound of that sentence: “Contez nous çela, Vicomte.”
— Ah! voyons. Contez-nous cela, vicomte, — сказала Анна Павловна, с радостью чувствуя, как чем-то à la Louis XV отзывалась эта фраза, — contez-nous cela, vicomte.
The vicomte bowed and smiled courteously in token of his willingness to comply. Anna Pávlovna arranged a group round him, inviting everyone to listen to his tale.
Виконт поклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся. Анна Павловна сделала круг около виконта и пригласила всех слушать его рассказ.
“The vicomte knew the duc personally,” whispered Anna Pávlovna to one of the guests. “The vicomte is a wonderful raconteur,” said she to another. “How evidently he belongs to the best society,” said she to a third; and the vicomte was served up to the company in the choicest and most advantageous style, like a well-garnished joint of roast beef on a hot dish.
— Le vicomte a été personnellement connu de monseigneur, — шепнула Анна Павловна одному. — Le vicomte est un parfait conteur, — проговорила она другому. — Сomme on voit l’homme de la bonne compagnie, — сказала она третьему; и виконт был подан обществу в самом изящном и выгодном для него свете, как ростбиф на горячем блюде, посыпанный зеленью.
The vicomte wished to begin his story and gave a subtle smile.
Виконт хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся.
“Come over here, Hélène, dear,” said Anna Pávlovna to the beautiful young princess who was sitting some way off, the center of another group.
— Переходите сюда, chère Hélène, — сказала Анна Павловна красавице-княжне, которая сидела поодаль, составляя центр другого кружка.
The princess smiled. She rose with the same unchanging smile with which she had first entered the room—the smile of a perfectly beautiful woman. With a slight rustle of her white dress trimmed with moss and ivy, with a gleam of white shoulders, glossy hair, and sparkling diamonds, she passed between the men who made way for her, not looking at any of them but smiling on all, as if graciously allowing each the privilege of admiring her beautiful figure and shapely shoulders, back, and bosom—which in the fashion of those days were very much exposed—and she seemed to bring the glamour of a ballroom with her as she moved toward Anna Pávlovna. Hélène was so lovely that not only did she not show any trace of coquetry, but on the contrary she even appeared shy of her unquestionable and all too victorious beauty. She seemed to wish, but to be unable, to diminish its effect.
Княжна Элен улыбалась; она поднялась с тою же неизменяющеюся улыбкой вполне красивой женщины, с которою она вошла в гостиную. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранною плющем и мохом, и блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантов, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно-действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить действие своей красоты.
“How lovely!” said everyone who saw her; and the vicomte lifted his shoulders and dropped his eyes as if startled by something extraordinary when she took her seat opposite and beamed upon him also with her unchanging smile.
— Quelle belle personne! говорил каждый, кто ее видел. Как будто пораженный чем-то необычайным, виконт пожал плечами и опустил глаза в то время, как она усаживалась пред ним и освещала и его всё тою же неизменною улыбкой.
“Madame, I doubt my ability before such an audience,” said he, smilingly inclining his head.
— Madame, je crains pour mes moyens devant un pareil auditoire, — сказал он, наклоняя с улыбкой голову.
The princess rested her bare round arm on a little table and considered a reply unnecessary. She smilingly waited. All the time the story was being told she sat upright, glancing now at her beautiful round arm, altered in shape by its pressure on the table, now at her still more beautiful bosom, on which she readjusted a diamond necklace. From time to time she smoothed the folds of her dress, and whenever the story produced an effect she glanced at Anna Pávlovna, at once adopted just the expression she saw on the maid of honor’s face, and again relapsed into her radiant smile. The little princess had also left the tea table and followed Hélène.
Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным чтò-либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, легко лежавшую на столе, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла бриллиантовое ожерелье; поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокоивалась в сияющей улыбке. Вслед за Элен перешла и маленькая княгиня от чайного стола.
“Wait a moment, I’ll get my work.... Now then, what are you thinking of?” she went on, turning to Prince Hippolyte. “Fetch me my workbag.”
— Attendez moi, je vais prendre mon ouvrage, — проговорила она. — Voyons, à quoi pensez-vous? — обратилась она к князю Ипполиту: — apportez-moi mon ridicule.
There was a general movement as the princess, smiling and talking merrily to everyone at once, sat down and gaily arranged herself in her seat.
Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку и, усевшись, весело оправилась.
“Now I am all right,” she said, and asking the vicomte to begin, she took up her work.
— Теперь мне хорошо, — приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу.
Prince Hippolyte, having brought the workbag, joined the circle and moving a chair close to hers seated himself beside her.
Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.
Le charmant Hippolyte was surprising by his extraordinary resemblance to his beautiful sister, but yet more by the fact that in spite of this resemblance he was exceedingly ugly. His features were like his sister’s, but while in her case everything was lit up by a joyous, self-satisfied, youthful, and constant smile of animation, and by the wonderful classic beauty of her figure, his face on the contrary was dulled by imbecility and a constant expression of sullen self-confidence, while his body was thin and weak. His eyes, nose, and mouth all seemed puckered into a vacant, wearied grimace, and his arms and legs always fell into unnatural positions.
Le charmant Hippolyte поражал своим необыкновенным сходством с сестрою-красавицею и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как и у сестры, но у той все освещалось жизнерадостною, самодовольною, молодою, неизменною улыбкой и необычайною, античною красотою тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот — все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественное положение.
“It’s not going to be a ghost story?” said he, sitting down beside the princess and hastily adjusting his lorgnette, as if without this instrument he could not begin to speak.
— Ce n’est pas une histoire de revenants? — сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.
“Why no, my dear fellow,” said the astonished narrator, shrugging his shoulders.
— Mais non, mon cher, — пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.
“Because I hate ghost stories,” said Prince Hippolyte in a tone which showed that he only understood the meaning of his words after he had uttered them.
— C’est que je déteste les histoires de revenants, — сказал князь Ипполит таким тоном, что видно было, — он сказал эти слова, а потом уже понял, чтò они значили.
He spoke with such self-confidence that his hearers could not be sure whether what he said was very witty or very stupid. He was dressed in a dark-green dress coat, knee breeches of the color of cuisse de nymphe effrayée, as he called it, shoes, and silk stockings.
Из-за самоуверенности, с которою он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, чтò он сказал. Он был в темнозеленом фраке, в панталонах цвета cuisse de nymphe effrayée, как он сам говорил, в чулках и башмаках.
The vicomte told his tale very neatly. It was an anecdote, then current, to the effect that the Duc d’Enghien had gone secretly to Paris to visit Mademoiselle George; that at her house he came upon Bonaparte, who also enjoyed the famous actress’ favors, and that in his presence Napoleon happened to fall into one of the fainting fits to which he was subject, and was thus at the duc’s mercy. The latter spared him, and this magnanimity Bonaparte subsequently repaid by death.
Vicomte рассказал очень мило о том ходившем тогда анекдоте, что герцог Энгиенский тайно ездил в Париж для свидания с m-llе George, и что там он встретился с Бонапарте, пользовавшимся тоже милостями знаменитой актрисы, и что там, встретившись с герцогом, Наполеон случайно упал в тот обморок, которому он был подвержен, и находился во власти герцога, которою герцог не воспользовался, но что Бонапарте впоследствии за это-то великодушие и отмстил смертью герцогу.
The story was very pretty and interesting, especially at the point where the rivals suddenly recognized one another; and the ladies looked agitated.
Рассказ был очень мил и интересен, особенно в том месте, где соперники вдруг узнают друг друга, и дамы, казалось, были в волнении.
“Charming!” said Anna Pávlovna with an inquiring glance at the little princess.
— Charmant, — сказала Анна Павловна, оглядываясь вопросительно на маленькую княгиню.
“Charming!” whispered the little princess, sticking the needle into her work as if to testify that the interest and fascination of the story prevented her from going on with it.
— Charmant, — прошептала маленькая княгиня, втыкая иголку в работу, как будто в знак того, что интерес и прелесть рассказа мешают ей продолжать работу.
The vicomte appreciated this silent praise and smiling gratefully prepared to continue, but just then Anna Pávlovna, who had kept a watchful eye on the young man who so alarmed her, noticed that he was talking too loudly and vehemently with the abbé, so she hurried to the rescue. Pierre had managed to start a conversation with the abbé about the balance of power, and the latter, evidently interested by the young man’s simple-minded eagerness, was explaining his pet theory. Both were talking and listening too eagerly and too naturally, which was why Anna Pávlovna disapproved.
Виконт оценил эту молчаливую похвалу и, благодарно улыбнувшись, стал продолжать; но в это время Анна Павловна, все поглядывавшая на страшного для нее молодого человека, заметила, что он что-то слишком горячо и громко говорит с аббатом, и поспешила на помощь к опасному месту. Действительно, Пьеру удалось завязать с аббатом разговор о политическом равновесии, и аббат, видимо заинтересованный простодушною горячностью молодого человека, развивал перед ним свою любимую идею. Оба слишком оживленно и естественно слушали и говорили, и это-то не понравилось Анне Павловне.
“The means are ... the balance of power in Europe and the rights of the people,” the abbé was saying. “It is only necessary for one powerful nation like Russia—barbaric as she is said to be—to place herself disinterestedly at the head of an alliance having for its object the maintenance of the balance of power of Europe, and it would save the world!”
— Средство — Европейское равновесие и droit des gens, — говорил аббат. — Стоит одному могущественному государству, как Россия, прославленному за варварство, стать бескорыстно во главе союза, имеющего целью равновесие Европы, — и оно спасет мир!
“But how are you to get that balance?” Pierre was beginning. At that moment Anna Pávlovna came up and, looking severely at Pierre, asked the Italian how he stood Russian climate. The Italian’s face instantly changed and assumed an offensively affected, sugary expression, evidently habitual to him when conversing with women.
— Как же вы найдете такое равновесие? — начал было Пьер; но в это время подошла Анна Павловна и, строго взглянув на Пьера, спросила итальянца о том, как он переносит здешний климат. Лицо итальянца вдруг изменилось и приняло оскорбительно притворное, сладкое выражение, которое, видимо, было привычно ему в разговоре с женщинами.
“I am so enchanted by the brilliancy of the wit and culture of the society, more especially of the feminine society, in which I have had the honor of being received, that I have not yet had time to think of the climate,” said he.
— Я так очарован прелестями ума и образования общества, в особенности женского, в которое я имел счастье быть принят, что не успел еще подумать о климате, — сказал он.
Not letting the abbé and Pierre escape, Anna Pávlovna, the more conveniently to keep them under observation, brought them into the larger circle.
Не выпуская уже аббата и Пьера, Анна Павловна для удобства наблюдения присоединила их к общему кружку.
Just then another visitor entered the drawing room: Prince Andrew Bolkónski, the little princess’ husband. He was a very handsome young man, of medium height, with firm, clearcut features. Everything about him, from his weary, bored expression to his quiet, measured step, offered a most striking contrast to his quiet, little wife. It was evident that he not only knew everyone in the drawing room, but had found them to be so tiresome that it wearied him to look at or listen to them. And among all these faces that he found so tedious, none seemed to bore him so much as that of his pretty wife. He turned away from her with a grimace that distorted his handsome face, kissed Anna Pávlovna’s hand, and screwing up his eyes scanned the whole company.
В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский, муж маленькой княгини. Князь Болконский был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определенными и сухими чертами. Всё в его фигуре, начиная от усталого, скучающего взгляда до тихого мерного шага, представляло самую резкую противоположность с его маленькою, оживленною женой. Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно. Из всех же прискучивших ему лиц, лицо его хорошенькой жены, казалось, больше всех ему надоело. С гримасой, портившею его красивое лицо, он отвернулся от нее. Он поцеловал руку Анны Павловны и, щурясь, оглядел всё общество.
“You are off to the war, Prince?” said Anna Pávlovna.
— Vous vous enrôlez pour la guerre, mon prince? — сказала Анна Павловна.
“General Kutúzov,” said Bolkónski, speaking French and stressing the last syllable of the general’s name like a Frenchman, “has been pleased to take me as an aide-de-camp....”
— Le général Koutouzoff, — сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, — a bien voulu de moi pour aide-de-camp...
“And Lise, your wife?”
— Et Lise, votre femme?
“She will go to the country.”
— Она поедет в деревню.
“Are you not ashamed to deprive us of your charming wife?”
— Как вам не грех лишать нас вашей прелестной жены?
“André,” said his wife, addressing her husband in the same coquettish manner in which she spoke to other men, “the vicomte has been telling us such a tale about Mademoiselle George and Buonaparte!”
— André, — сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась и к посторонним, — какую историю нам рассказал виконт о m-llе Жорж и Бонапарте!
Prince Andrew screwed up his eyes and turned away. Pierre, who from the moment Prince Andrew entered the room had watched him with glad, affectionate eyes, now came up and took his arm. Before he looked round Prince Andrew frowned again, expressing his annoyance with whoever was touching his arm, but when he saw Pierre’s beaming face he gave him an unexpectedly kind and pleasant smile.
Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь, сморщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно-доброю и приятною улыбкой.
“There now!... So you, too, are in the great world?” said he to Pierre.
— Вот как!.. И ты в большом свете! — сказал он Пьеру.
“I knew you would be here,” replied Pierre. “I will come to supper with you. May I?” he added in a low voice so as not to disturb the vicomte who was continuing his story.
— Я знал, что вы будете, — отвечал Пьер. — Я приеду к вам ужинать, — прибавил он тихо, чтобы не мешать виконту, который продолжал свой рассказ. — Можно?
“No, impossible!” said Prince Andrew, laughing and pressing Pierre’s hand to show that there was no need to ask the question. He wished to say something more, but at that moment Prince Vasíli and his daughter got up to go and the two young men rose to let them pass.
— Нет, нельзя, — сказал князь Андрей смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно спрашивать. Он что-то хотел сказать еще, но в это время поднялся князь Василий с дочерью, и мужчины встали, чтобы дать им дорогу.
“You must excuse me, dear Vicomte,” said Prince Vasíli to the Frenchman, holding him down by the sleeve in a friendly way to prevent his rising. “This unfortunate fete at the ambassador’s deprives me of a pleasure, and obliges me to interrupt you. I am very sorry to leave your enchanting party,” said he, turning to Anna Pávlovna.
— Вы меня извините, мой милый виконт, — сказал князь Василий французу, ласково притягивая его за рукав вниз к стулу, чтоб он не вставал. — Этот несчастный праздник у посланника лишает меня удовольствия и прерывает вас. Очень мне грустно покидать ваш восхитительный вечер, — сказал он Анне Павловне.
His daughter, Princess Hélène, passed between the chairs, lightly holding up the folds of her dress, and the smile shone still more radiantly on her beautiful face. Pierre gazed at her with rapturous, almost frightened, eyes as she passed him.
Дочь его, княжна Элен, слегка придерживая складки платья, пошла между стульев, и улыбка сияла еще светлее на ее прекрасном лице. Пьер смотрел почти испуганными, восторженными глазами на эту красавицу, когда она проходила мимо его.
“Very lovely,” said Prince Andrew.
— Очень хороша, — сказал князь Андрей.
“Very,” said Pierre.
— Очень, — сказал Пьер.
In passing Prince Vasíli seized Pierre’s hand and said to Anna Pávlovna: “Educate this bear for me! He has been staying with me a whole month and this is the first time I have seen him in society. Nothing is so necessary for a young man as the society of clever women.”
Проходя мимо, князь Василий схватил Пьера за руку и обратился к Анне Павловне. — Образуйте мне этого медведя, — сказал он. — Вот он месяц живет у меня, и в первый раз я его вижу в свете. Ничто так не нужно молодому. человеку, как общество умных женщин.