Anna Pávlovna smiled and promised to take Pierre in hand. She knew his father to be a connection of Prince Vasíli’s. The elderly lady who had been sitting with the old aunt rose hurriedly and overtook Prince Vasíli in the anteroom. All the affectation of interest she had assumed had left her kindly and tear-worn face and it now expressed only anxiety and fear.
Анна Павловна улыбнулась и обещалась заняться Пьером, который, она знала, приходился родня по отцу князю Василью. Пожилая дама, сидевшая прежде с ma tante, торопливо встала и догнала князя Василья в передней. С лица ее исчезла вся прежняя притворность интереса. Доброе, исплаканное лицо ее выражало только беспокойство и страх.
“How about my son Borís, Prince?” said she, hurrying after him into the anteroom. “I can’t remain any longer in Petersburg. Tell me what news I may take back to my poor boy.”
— Чтò же вы мне скажете, князь, о моем Борисе? — сказала она, догоняя его в передней. (Она выговаривала имя Борис с особенным ударением на о). — Я не могу оставаться дольше в Петербурге. Скажите, какие известия я могу привезти моему бедному мальчику?
Although Prince Vasíli listened reluctantly and not very politely to the elderly lady, even betraying some impatience, she gave him an ingratiating and appealing smile, and took his hand that he might not go away.
Несмотря на то, что князь Василий неохотно и почти неучтиво слушал пожилую даму и даже выказывал нетерпение, она ласково и трогательно улыбалась ему и, чтоб он не ушел, взяла его за руку.
“What would it cost you to say a word to the Emperor, and then he would be transferred to the Guards at once?” said she.
— Чтò вам стòит сказать слово государю, и он прямо будет переведен в гвардию, — просила она.
“Believe me, Princess, I am ready to do all I can,” answered Prince Vasíli, “but it is difficult for me to ask the Emperor. I should advise you to appeal to Rumyántsev through Prince Golítsyn. That would be the best way.”
— Поверьте, что я сделаю всё, чтò могу, княгиня, — отвечал князь Василий, — но мне трудно просить государя; я бы советовал вам обратиться к Румянцеву, через князя Голицына: это было бы умнее.
The elderly lady was a Princess Drubetskáya, belonging to one of the best families in Russia, but she was poor, and having long been out of society had lost her former influential connections. She had now come to Petersburg to procure an appointment in the Guards for her only son. It was, in fact, solely to meet Prince Vasíli that she had obtained an invitation to Anna Pávlovna’s reception and had sat listening to the vicomte’s story. Prince Vasíli’s words frightened her, an embittered look clouded her once handsome face, but only for a moment; then she smiled again and clutched Prince Vasíli’s arm more tightly. “Listen to me, Prince,” said she. “I have never yet asked you for anything and I never will again, nor have I ever reminded you of my father’s friendship for you; but now I entreat you for God’s sake to do this for my son—and I shall always regard you as a benefactor,” she added hurriedly. “No, don’t be angry, but promise! I have asked Golítsyn and he has refused. Be the kindhearted man you always were,” she said, trying to smile though tears were in her eyes.
Пожилая дама носила имя княгини Друбецкой, одной из лучших фамилий России, но она была бедна, давно вышла из света и утратила прежние связи. Она приехала теперь, чтобы выхлопотать определение в гвардию своему единственному сыну. Только затем, чтоб увидеть князя Василия, она назвалась и приехала на вечер к Анне Павловне, только затем она слушала историю виконта. Она испугалась слов князя Василия; когда-то красивое лицо ее выразило озлобление, но это продолжалось только минуту. Она опять улыбнулась и крепче схватилась за руку князя Василия. — Послушайте, князь, — сказала она, — я никогда не просила вас, никогда не буду просить, никогда не напоминала вам о дружбе моего отца к вам. Но теперь, я Богом заклинаю вас, сделайте это для моего сына, и я буду считать вас благодетелем, — торопливо прибавила она. — Нет, вы не сердитесь, а вы обещайте мне. Я просила Голицына, он отказал. Soyez le bon enfant que vous avez été, — говорила она, стараясь улыбаться, тогда как в ее глазах были слезы.
“Papa, we shall be late,” said Princess Hélène, turning her beautiful head and looking over her classically molded shoulder as she stood waiting by the door.
— Папа, мы опоздаем. — сказала, повернув свою красивую голову на античных плечах, княжна Элен, ожидавшая у двери.
Influence in society, however, is a capital which has to be economized if it is to last. Prince Vasíli knew this, and having once realized that if he asked on behalf of all who begged of him, he would soon be unable to ask for himself, he became chary of using his influence. But in Princess Drubetskáya’s case he felt, after her second appeal, something like qualms of conscience. She had reminded him of what was quite true; he had been indebted to her father for the first steps in his career. Moreover, he could see by her manners that she was one of those women—mostly mothers—who, having once made up their minds, will not rest until they have gained their end, and are prepared if necessary to go on insisting day after day and hour after hour, and even to make scenes. This last consideration moved him.
Но влияние в свете есть капитал, который надо беречь, чтоб он не исчез. Князь Василий знал это, и, раз сообразив, что ежели бы он стал просить за всех, кто его просит, то вскоре ему нельзя было бы просить за себя, он редко употреблял свое влияние. В деле княгини Друбецкой он почувствовал, однако, после ее нового призыва, что-то в роде укора совести. Она напомнила ему правду: первыми шагами своими в службе он был обязан ее отцу. Кроме того, он видел по ее приемам, что она одна из тех женщин, особенно матерей, которые, однажды взяв себе что-нибудь в голову, не отстанут до тех пор, пока не исполнят их желания, а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания и даже на сцены. Это последнее соображение поколебало его.
“My dear Anna Mikháylovna,” said he with his usual familiarity and weariness of tone, “it is almost impossible for me to do what you ask; but to prove my devotion to you and how I respect your father’s memory, I will do the impossible—your son shall be transferred to the Guards. Here is my hand on it. Are you satisfied?”
— Chère Анна Михайловна, — сказал он с своею всегдашнею фамильярностью и скукой в голосе, — для меня почти невозможно сделать то, чтò вы хотите; но чтобы доказать вам, как я люблю вас и чту память покойного отца вашего, я сделаю невозможное: сын ваш будет переведен в гвардию, вот вам моя рука. Довольны вы?
“My dear benefactor! This is what I expected from you—I knew your kindness!” He turned to go.
— Милый мой, вы благодетель! Я иного и не ждала от вас; я знала, как вы добры. Он хотел уйти.
“Wait—just a word! When he has been transferred to the Guards...” she faltered. “You are on good terms with Michael Ilariónovich Kutúzov ... recommend Borís to him as adjutant! Then I shall be at rest, and then...”
— Постойте, два слова. Une fois passé aux gardes... — Она замялась: — Вы хороши с Михаилом Иларионовичем Кутузовым, рекомендуйте ему Бориса в адъютанты. Тогда бы я была покойна, и тогда бы уж...
Prince Vasíli smiled.
Князь Василий улыбнулся.
“No, I won’t promise that. You don’t know how Kutúzov is pestered since his appointment as Commander in Chief. He told me himself that all the Moscow ladies have conspired to give him all their sons as adjutants.”
— Этого не обещаю. Вы не знаете, как осаждают Кутузова с тех пор, как он назначен главнокомандующим. Он мне сам говорил, что все московские барыни сговорились отдать ему всех своих детей в адъютанты.
“No, but do promise! I won’t let you go! My dear benefactor...”
— Нет, обещайте, я не пущу вас, милый благодетель мой.
“Papa,” said his beautiful daughter in the same tone as before, “we shall be late.”
— Папà, — опять тем же тоном повторила красавица, — мы опоздаем.
“Well, au revoir! Good-by! You hear her?”
— Ну, au revoir, прощайте. Видите?
“Then tomorrow you will speak to the Emperor?”
— Так завтра вы доложите государю?
“Certainly; but about Kutúzov, I don’t promise.”
— Непременно, а Кутузову не обещаю.
“Do promise, do promise, Vasíli!” cried Anna Mikháylovna as he went, with the smile of a coquettish girl, which at one time probably came naturally to her, but was now very ill-suited to her careworn face.
— Нeт, обещайте, обещайте, Basile, — сказала вслед ему Анна Михайловна, с улыбкой молодой кокетки, которая когда-то должно быть, была ей свойственна, а теперь так не шла к ее истощенному лицу.
Apparently she had forgotten her age and by force of habit employed all the old feminine arts. But as soon as the prince had gone her face resumed its former cold, artificial expression. She returned to the group where the vicomte was still talking, and again pretended to listen, while waiting till it would be time to leave. Her task was accomplished. “And what do you think of this latest comedy, the coronation at Milan?” asked Anna Pávlovna, “and of the comedy of the people of Genoa and Lucca laying their petitions before Monsieur Buonaparte, and Monsieur Buonaparte sitting on a throne and granting the petitions of the nations? Adorable! It is enough to make one’s head whirl! It is as if the whole world had gone crazy.”
Она, видимо, забыла свои годы и пускала в ход, по привычке, все старинные женские средства. Но как только он вышел, лицо ее опять приняло то же холодное, притворное выражение, которое было на нем прежде. Она вернулась к кружку, в котором виконт продолжал рассказывать, и опять сделала вид, что слушает, дожидаясь времени уехать, так как дело ее было сделано. — Но как вы находите всю эту последнюю комедию du sacre de Milan? — сказала Анна Павловна. Et la nouvelle comédie des peuples de Gênes et de Lucques, qui viennent présenter leurs voeux à M. Buonaparte. M. Buonaparte assis sur un trône, et exauçant les voeux des nations! Adorable! Non, mais c’est à en devenir folle! On dirait, que le monde entier a perdu la tête.
Prince Andrew looked Anna Pávlovna straight in the face with a sarcastic smile.
Князь Андрей усмехнулся, прямо глядя в лицо Анны Павловны.
“‘Dieu me la donne, gare à qui la touche!’’ * They say he was very fine when he said that,” he remarked, repeating the words in Italian: “‘Dio mi l’ha dato. Guai a chi la tocchi!’’ * God has given it to me, let him who touches it beware!
— «Dieu me la donne, gare à qui la touche», — сказал он (слова Бонапарте, сказанные при возложении короны). — On dit qu’il a été très beau en prononçant ces paroles, — прибавил он и еще раз повторил эти слова по-итальянски: «Dio mi la dona, guai a chi la tocca».
“I hope this will prove the last drop that will make the glass run over,” Anna Pávlovna continued. “The sovereigns will not be able to endure this man who is a menace to everything.”
— J’espère enfin, — продолжала Анна Павловна, — que ça a été la goutte d’eau qui fera déborder le verre. Les souverains ne peuvent plus supporter cet homme, qui menace tout.
“The sovereigns? I do not speak of Russia,” said the vicomte, polite but hopeless: “The sovereigns, madame... What have they done for Louis XVII, for the Queen, or for Madame Elizabeth? Nothing!” and he became more animated. “And believe me, they are reaping the reward of their betrayal of the Bourbon cause. The sovereigns! Why, they are sending ambassadors to compliment the usurper.”
— Les souverains? Je ne parle pas de la Russie, — сказал виконт учтиво и безнадежно: — Les souverains, madame! Qu’ont ils fait pour Louis XVII, pour la reine, pour madame Elisabeth? Rien, — продолжал он, одушевляясь. — Et croyez-moi, ils subissent la punition pour leur trahison de la cause des Bourbons. Les souverains? Ils envoient des ambassadeurs complimenter l’usurpateur.
And sighing disdainfully, he again changed his position. Prince Hippolyte, who had been gazing at the vicomte for some time through his lorgnette, suddenly turned completely round toward the little princess, and having asked for a needle began tracing the Condé coat of arms on the table. He explained this to her with as much gravity as if she had asked him to do it.
И он, презрительно вздохнув, опять переменил положение. Князь Ипполит, долго смотревший в лорнет на виконта, вдруг при этих словах повернулся всем телом к маленькой княгине и, попросив у нее иголку, стал показывать ей, рисуя иголкой на столе, герб Конде. Он растолковывал ей этот герб с таким значительным видом, как будто княгиня просила его об этом.
“Bâton de gueules, engrêlé de gueules d’azur—maison Condé,” said he.
— Bâton de gueules, engrêlé de gueules d’azur — maison Condé, — говорил он.
The princess listened, smiling.
Княгиня, улыбаясь, слушала.
“If Buonaparte remains on the throne of France a year longer,” the vicomte continued, with the air of a man who, in a matter with which he is better acquainted than anyone else, does not listen to others but follows the current of his own thoughts, “things will have gone too far. By intrigues, violence, exile, and executions, French society—I mean good French society—will have been forever destroyed, and then....”
— Ежели еще год Бонапарте останется на престоле Франции, — продолжал виконт начатый разговор, с видом человека не слушающего других, но в деле, лучше всех ему известном, следящего только за ходом своих мыслей, — то дела пойдут слишком далеко. Интригой, насилием, изгнаниями, казнями, общество, я разумею хорошее общество, французское, навсегда будет уничтожено, и тогда...
He shrugged his shoulders and spread out his hands. Pierre wished to make a remark, for the conversation interested him, but Anna Pávlovna, who had him under observation, interrupted:
Он пожал плечами и развел руками. Пьер хотел было сказать что-то: разговор интересовал его, но Анна Павловна, караулившая его, перебила.
“The Emperor Alexander,” said she, with the melancholy which always accompanied any reference of hers to the Imperial family, “has declared that he will leave it to the French people themselves to choose their own form of government; and I believe that once free from the usurper, the whole nation will certainly throw itself into the arms of its rightful king,” she concluded, trying to be amiable to the royalist emigrant.
— Император Александр, — сказала она с грустью, сопутствовавшею всегда ее речам об императорской фамилии, — объявил, что он предоставит самим французам выбрать образ правления. И я думаю, нет сомнения, что вся нация, освободившись от узурпатора, бросится в руки законного короля, — сказала Анна Павловна, стараясь быть любезной с эмигрантом и роялистом.
“That is doubtful,” said Prince Andrew. “Monsieur le Vicomte quite rightly supposes that matters have already gone too far. I think it will be difficult to return to the old regime.”
— Это сомнительно, — сказал князь Андрей. — Monsieur le vicomte совершенно справедливо полагает, что дела зашли уже слишком далеко. Я думаю, что трудно будет возвратиться к старому.
“From what I have heard,” said Pierre, blushing and breaking into the conversation, “almost all the aristocracy has already gone over to Bonaparte’s side.”
— Сколько я слышал, — краснея, опять вмешался в разговор Пьер, — почти всё дворянство перешло уже на сторону Бонапарта.
“It is the Buonapartists who say that,” replied the vicomte without looking at Pierre. “At the present time it is difficult to know the real state of French public opinion.”
— Это говорят бонапартисты, — сказал виконт, не глядя на Пьера. — Теперь трудно узнать общественное мнение Франции.
“Bonaparte has said so,” remarked Prince Andrew with a sarcastic smile.
— Bonaparte l’a dit, — сказал князь Андрей с усмешкой.
It was evident that he did not like the vicomte and was aiming his remarks at him, though without looking at him.
(Видно было, что виконт ему не нравился, и что он, хотя и не смотрел на него, против него обращал свои речи).
“‘I showed them the path to glory, but they did not follow it,’” Prince Andrew continued after a short silence, again quoting Napoleon’s words. “‘I opened my antechambers and they crowded in.’ I do not know how far he was justified in saying so.”
— «Je leur ai montré le chemin de la gloire» — сказал он после недолгого молчания, опять повторяя слова Наполеона: — «ils n’en ont pas voulu; je leur ai ouvert mes antichambres, ils se sont précipités en foule»... Je ne sais pas à quel point il a eu le droit de le dire.
“Not in the least,” replied the vicomte. “After the murder of the duc even the most partial ceased to regard him as a hero. If to some people,” he went on, turning to Anna Pávlovna, “he ever was a hero, after the murder of the duc there was one martyr more in heaven and one hero less on earth.”
— Aucun, — возразил виконт. — После убийства герцога даже самые пристрастные люди перестали видеть в нем героя. Si même ça été un héros pour certaines gens, — сказал виконт, обращаясь к Анне Павловне, — depuis l’assassinat du duc il y a un martyr de plus dans le ciel, un héros de moins sur la terre.
Before Anna Pávlovna and the others had time to smile their appreciation of the vicomte’s epigram, Pierre again broke into the conversation, and though Anna Pávlovna felt sure he would say something inappropriate, she was unable to stop him.
Не успели еще Анна Павловна и другие улыбкой оценить этих слов виконта, как Пьер опять ворвался в разговор, и Анна Павловна, хотя и предчувствовавшая, что он скажет что-нибудь неприличное, уже не могла остановить его.
“The execution of the Duc d’Enghien,” declared Monsieur Pierre, “was a political necessity, and it seems to me that Napoleon showed greatness of soul by not fearing to take on himself the whole responsibility of that deed.”
— Казнь герцога Энгиенского, — сказал Пьер, — была государственная необходимость; и я именно вижу величие души в том, что Наполеон не побоялся принять на себя одного ответственность в этом поступке.
“Dieu! Mon Dieu!” muttered Anna Pávlovna in a terrified whisper.
— Dieu! mon Dieu! — страшным шопотом проговорила Анна Павловна.
“What, Monsieur Pierre... Do you consider that assassination shows greatness of soul?” said the little princess, smiling and drawing her work nearer to her.
— Comment, М. Pierre, vous trouvez que l’assassinat est grandeur d’âme, — сказала маленькая княгиня, улыбаясь и придвигая к себе работу.
“Oh! Oh!” exclaimed several voices.
— Ah! Oh! — сказали разные голоса.
“Capital!” said Prince Hippolyte in English, and began slapping his knee with the palm of his hand. The vicomte merely shrugged his shoulders. Pierre looked solemnly at his audience over his spectacles and continued.
— Capital! — по-английски сказал князь Ипполит и принялся бить себя ладонью по коленке. Виконт только пожал плечами. Пьер торжественно посмотрел сверх очков на слушателей.
“I say so,” he continued desperately, “because the Bourbons fled from the Revolution leaving the people to anarchy, and Napoleon alone understood the Revolution and quelled it, and so for the general good, he could not stop short for the sake of one man’s life.”
— Я потому так говорю, — продолжал он с отчаянностью, — что Бурбоны бежали от революции, предоставив народ анархии; а один Наполеон умел понять революцию, победить ее, и потому для общего блага он не мог остановиться перед жизнью одного человека.
“Won’t you come over to the other table?” suggested Anna Pávlovna. But Pierre continued his speech without heeding her.
— Не хотите ли перейти к тому столу? — сказала Анна Павловна. Но Пьер, не отвечая, продолжал свою речь.
“No,” cried he, becoming more and more eager, “Napoleon is great because he rose superior to the Revolution, suppressed its abuses, preserved all that was good in it—equality of citizenship and freedom of speech and of the press—and only for that reason did he obtain power.”
— Нет, — говорил он, всё более и более одушевляясь, — Наполеон велик, потому что он стал выше революции, подавил ее злоупотребления, удержав всё хорошее — и равенство граждан, и свободу слова и печати — и только потому приобрел власть.
“Yes, if having obtained power, without availing himself of it to commit murder he had restored it to the rightful king, I should have called him a great man,” remarked the vicomte.
— Да, ежели бы он, взяв власть, не пользуясь ею для убийства, отдал бы ее законному королю, — сказал виконт, — тогда бы я назвал его великим человеком.
“He could not do that. The people only gave him power that he might rid them of the Bourbons and because they saw that he was a great man. The Revolution was a grand thing!” continued Monsieur Pierre, betraying by this desperate and provocative proposition his extreme youth and his wish to express all that was in his mind.
— Он бы не мог этого сделать. Народ отдал ему власть только затем, чтоб он избавил его от Бурбонов, и потому, что народ видел в нем великого человека. Революция была великое дело, — продолжал мсье Пьер, выказывая этим отчаянным и вызывающим вводным предложением свою великую молодость и желание всё поскорее высказать.
“What? Revolution and regicide a grand thing?... Well, after that... But won’t you come to this other table?” repeated Anna Pávlovna.
— Революция и цареубийство великое дело?.. После этого... да не хотите ли перейти к тому столу? — повторила Анна Павловна.
“Rousseau’s Contrat Social,” said the vicomte with a tolerant smile.
— Contrat social, — с кроткою улыбкой сказал виконт.
“I am not speaking of regicide, I am speaking about ideas.”
— Я не говорю про цареубийство. Я говорю про идеи.
“Yes: ideas of robbery, murder, and regicide,” again interjected an ironical voice.
— Да, идеи грабежа, убийства и цареубийства, — опять перебил иронический голос.
“Those were extremes, no doubt, but they are not what is most important. What is important are the rights of man, emancipation from prejudices, and equality of citizenship, and all these ideas Napoleon has retained in full force.”
— Это были крайности, разумеется, но не в них всё значение, а значение в правах человека, в эманципации от предрассудков, в равенстве граждан; и все эти идеи Наполеон удержал во всей их силе.
“Liberty and equality,” said the vicomte contemptuously, as if at last deciding seriously to prove to this youth how foolish his words were, “high-sounding words which have long been discredited. Who does not love liberty and equality? Even our Saviour preached liberty and equality. Have people since the Revolution become happier? On the contrary. We wanted liberty, but Buonaparte has destroyed it.”
— Свобода и равенство, — презрительно сказал виконт, как будто решившийся, наконец, серьезно доказать этому юноше всю глупость его речей, — всё громкие слова, которые уже давно компрометировались. Кто же не любит свободы и равенства? Еще Спаситель наш проповедовал свободу и равенство. Разве после революции люди стали счастливее? Напротив. Мы хотели свободы, а Бонапарте уничтожил ее.
Prince Andrew kept looking with an amused smile from Pierre to the vicomte and from the vicomte to their hostess. In the first moment of Pierre’s outburst Anna Pávlovna, despite her social experience, was horror-struck. But when she saw that Pierre’s sacrilegious words had not exasperated the vicomte, and had convinced herself that it was impossible to stop him, she rallied her forces and joined the vicomte in a vigorous attack on the orator.
Князь Андрей с улыбкой посматривал то на Пьера, то на виконта, то на хозяйку. В первую минуту выходки Пьера Анна Павловна ужаснулась, несмотря на свою привычку к свету; но когда она увидела, что, несмотря на произнесенные Пьером святотатственные речи, виконт не выходил из себя, и когда она убедилась, что замять этих речей уже нельзя, она собралась с силами и, присоединившись к виконту, напала на оратора.
“But, my dear Monsieur Pierre,” said she, “how do you explain the fact of a great man executing a duc—or even an ordinary man who—is innocent and untried?”
— Mais, mon cher m-r Pierre, — сказала Анна Павловна, — как же вы объясняете великого человека, который мог казнить герцога, наконец, просто человека, без суда и без вины?
“I should like,” said the vicomte, “to ask how monsieur explains the 18th Brumaire; was not that an imposture? It was a swindle, and not at all like the conduct of a great man!”
— Я бы спросил, — сказал виконт, — как monsieur объясняет 18 брюмера? Разве это не обман? C’est un escamotage, qui ne ressemble nullement à la manière d’agir d’un grand homme.
“And the prisoners he killed in Africa? That was horrible!” said the little princess, shrugging her shoulders.
— A пленные в Африке, которых он убил? — сказала маленькая княгиня, — это ужасно! — И она пожала плечами.
“He’s a low fellow, say what you will,” remarked Prince Hippolyte.
— C’est un roturier, vous aurez beau dire, — сказал князь Ипполит.
Pierre, not knowing whom to answer, looked at them all and smiled. His smile was unlike the half-smile of other people. When he smiled, his grave, even rather gloomy, look was instantaneously replaced by another—a childlike, kindly, even rather silly look, which seemed to ask forgiveness.
Мсье Пьер не знал, кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся. Улыбка у него была не такая, как у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка, то вдруг, мгновенно исчезало серьезное и даже несколько угрюмое лицо и являлось другое — детское, доброе, даже глуповатое и как бы просящее прощения.
The vicomte who was meeting him for the first time saw clearly that this young Jacobin was not so terrible as his words suggested. All were silent.
Виконту, который видел его в первый раз, стало ясно, что этот якобинец совсем не так страшен, как его слова. Все замолчали.
“How do you expect him to answer you all at once?” said Prince Andrew. “Besides, in the actions of a statesman one has to distinguish between his acts as a private person, as a general, and as an emperor. So it seems to me.”
— Как вы хотите, чтоб он всем отвечал вдруг? — сказал князь Андрей. — Притом надо в поступках государственного человека различать поступки частного лица, полководца или императора. Мне так кажется.
“Yes, yes, of course!” Pierre chimed in, pleased at the arrival of this reinforcement.
— Да, да, разумеется, — подхватил Пьер, обрадованный выступавшею ему подмогой.
“One must admit,” continued Prince Andrew, “that Napoleon as a man was great on the bridge of Arcola, and in the hospital at Jaffa where he gave his hand to the plague-stricken; but ... but there are other acts which it is difficult to justify.”
— Нельзя не сознаться, — продолжал князь Андрей, — Наполеон как человек велик на Аркольском мосту, в госпитале в Яффе, где он чумным подает руку, но... но есть другие поступки, которые трудно оправдать.
Prince Andrew, who had evidently wished to tone down the awkwardness of Pierre’s remarks, rose and made a sign to his wife that it was time to go.
Князь Андрей, видимо желавший смягчить неловкость речи Пьера, приподнялся, сбираясь ехать и подавая знак жене.
Suddenly Prince Hippolyte started up making signs to everyone to attend, and asking them all to be seated began:
Вдруг князь Ипполит поднялся и, знаками рук останавливая всех и прося присесть, заговорил:
“I was told a charming Moscow story today and must treat you to it. Excuse me, Vicomte—I must tell it in Russian or the point will be lost....” And Prince Hippolyte began to tell his story in such Russian as a Frenchman would speak after spending about a year in Russia. Everyone waited, so emphatically and eagerly did he demand their attention to his story.
— Ah! aujourd’hui on m’a raconté une anecdote moscovite, charmante: il faut que je vous en régale. Vous m’excusez, vicomte, il faut que je raconte en russe. Autrement on ne sentira pas le sel de l’histoire. И князь Ипполит начал говорить по-русски таким выговором, каким говорят французы, пробывшие с год в России. Все приостановились: так оживленно, настоятельно требовал князь Ипполит внимания к своей истории.
“There is in Moscow a lady, une dame, and she is very stingy. She must have two footmen behind her carriage, and very big ones. That was her taste. And she had a lady’s maid, also big. She said....”
— В Moscou есть одна барыня, une dame. И она очень скупа. Ей нужно было иметь два valets de pied за карета. И очень большой ростом. Это было ее вкусу. И она имела une femme de chambre, еще большой росту. Она сказала...
Here Prince Hippolyte paused, evidently collecting his ideas with difficulty.
Тут князь Ипполит задумался, видимо с трудом соображая.
“She said.... Oh yes! She said, ‘Girl,’ to the maid, ‘put on a livery, get up behind the carriage, and come with me while I make some calls.’”
— Она сказала... да, она сказала: «девушка (à la femme de chambre), надень livrée и поедем со мной, за карета, faire des visites».
Here Prince Hippolyte spluttered and burst out laughing long before his audience, which produced an effect unfavorable to the narrator. Several persons, among them the elderly lady and Anna Pávlovna, did however smile.
Тут князь Ипполит фыркнул и захохотал гораздо прежде своих слушателей, чтò произвело невыгодное для рассказчика впечатление. Однако многие, и в том числе пожилая дама и Анна Павловна, улыбнулись.
“She went. Suddenly there was a great wind. The girl lost her hat and her long hair came down....” Here he could contain himself no longer and went on, between gasps of laughter: “And the whole world knew....”
— Она поехала. Незапно сделалась сильный ветер. Девушка потеряла шляпа, и длинны волоса расчесались... Тут он не мог уже более держаться и стал отрывисто смеяться и сквозь этот смех проговорил: — И весь свет узнал...
And so the anecdote ended. Though it was unintelligible why he had told it, or why it had to be told in Russian, still Anna Pávlovna and the others appreciated Prince Hippolyte’s social tact in so agreeably ending Pierre’s unpleasant and unamiable outburst. After the anecdote the conversation broke up into insignificant small talk about the last and next balls, about theatricals, and who would meet whom, and when and where.
Тем анекдот и кончился. Хотя и непонятно было, для чего он его рассказывает и для чего его надо было рассказать непременно по-русски, однако Анна Павловна и другие оценили светскую любезность князя Ипполита, так приятно закончившего неприятную и нелюбезную выходку мсье Пьера. Разговор после анекдота рассыпался на мелкие, незначительные толки о будущем и прошедшем бале, спектакле, о том, когда и где кто увидится.