That same evening there was an animated discussion among the squadron’s officers in Denísov’s quarters.
Вечером того же дня на квартире Денисова шел оживленный разговор офицеров эскадрона.
“And I tell you, Rostóv, that you must apologize to the colonel!” said a tall, grizzly-haired staff captain, with enormous mustaches and many wrinkles on his large features, to Rostóv who was crimson with excitement.
— А я говорю вам, Ростов, что вам надо извиниться перед полковым командиром, — говорил, обращаясь к пунцово-красному, взволнованному Ростову, высокий штаб-ротмистр, с седеющими волосами, огромными усами и крупными чертами морщинистого лица.
The staff captain, Kírsten, had twice been reduced to the ranks for affairs of honor and had twice regained his commission.
Штаб-ротмистр Кирстен был два раза разжалован в солдаты за дела чести и два раза выслуживался.
“I will allow no one to call me a liar!” cried Rostóv. “He told me I lied, and I told him he lied. And there it rests. He may keep me on duty every day, or may place me under arrest, but no one can make me apologize, because if he, as commander of this regiment, thinks it beneath his dignity to give me satisfaction, then...”
— Я никому не позволю себе говорить, что я лгу! — вскрикнул Ростов. — Он сказал мне, что я лгу, а я сказал ему, что он лжет. Так с тем и останется. На дежурство может меня назначать хоть каждый день и под арест сажать, а извиняться меня никто не заставит, потому что ежели он, как полковой командир, считает недостойным себя дать мне удовлетворение, так...
“You just wait a moment, my dear fellow, and listen,” interrupted the staff captain in his deep bass, calmly stroking his long mustache. “You tell the colonel in the presence of other officers that an officer has stolen...”
— Да вы постойте, батюшка; вы послушайте меня, — перебил штаб-ротмистр своим басистым голосом, спокойно разглаживая свои длинные усы. — Вы при других офицерах говорите полковому командиру, что офицер украл...
“I’m not to blame that the conversation began in the presence of other officers. Perhaps I ought not to have spoken before them, but I am not a diplomatist. That’s why I joined the hussars, thinking that here one would not need finesse; and he tells me that I am lying—so let him give me satisfaction...”
— Я не виноват, что разговор зашел при других офицерах. Может быть, не надо было говорить при них, да я не дипломат. Я затем в гусары пошел, думал, что здесь не нужно тонкостей, а он мне говорит, что я лгу... так пусть даст мне удовлетворение...
“That’s all right. No one thinks you a coward, but that’s not the point. Ask Denísov whether it is not out of the question for a cadet to demand satisfaction of his regimental commander?”
— Это всё хорошо, никто не думает, что вы трус, да не в том дело. Спросите у Денисова, похоже это на что-нибудь, чтобы юнкер требовал удовлетворения у полкового командира?
Denísov sat gloomily biting his mustache and listening to the conversation, evidently with no wish to take part in it. He answered the staff captain’s question by a disapproving shake of his head.
Денисов, закусив ус, с мрачным видом слушал разговор, видимо не желая вступать в него. На вопрос штаб-ротмистра он отрицательно покачал головой.
“You speak to the colonel about this nasty business before other officers,” continued the staff captain, “and Bogdánich” (the colonel was called Bogdánich) “shuts you up.”
— Вы при офицерах говорите полковому командиру про эту пакость, — продолжал штаб-ротмистр. — Богданыч (Богданычем называли полкового командира) вас осадил.
“He did not shut me up, he said I was telling an untruth.”
— Не осадил, а сказал, что я неправду говорю.
“Well, have it so, and you talked a lot of nonsense to him and must apologize.”
— Ну да, и вы наговорили ему глупостей, и надо извиниться.
“Not on any account!” exclaimed Rostóv.
— Ни за чтò! — крикнул Ростов.
“I did not expect this of you,” said the staff captain seriously and severely. “You don’t wish to apologize, but, man, it’s not only to him but to the whole regiment—all of us—you’re to blame all round. The case is this: you ought to have thought the matter over and taken advice; but no, you go and blurt it all straight out before the officers. Now what was the colonel to do? Have the officer tried and disgrace the whole regiment? Disgrace the whole regiment because of one scoundrel? Is that how you look at it? We don’t see it like that. And Bogdánich was a brick: he told you you were saying what was not true. It’s not pleasant, but what’s to be done, my dear fellow? You landed yourself in it. And now, when one wants to smooth the thing over, some conceit prevents your apologizing, and you wish to make the whole affair public. You are offended at being put on duty a bit, but why not apologize to an old and honorable officer? Whatever Bogdánich may be, anyway he is an honorable and brave old colonel! You’re quick at taking offense, but you don’t mind disgracing the whole regiment!” The staff captain’s voice began to tremble. “You have been in the regiment next to no time, my lad, you’re here today and tomorrow you’ll be appointed adjutant somewhere and can snap your fingers when it is said ‘There are thieves among the Pávlograd officers!’ But it’s not all the same to us! Am I not right, Denísov? It’s not the same!”
— Не думал я этого от вас, — серьезно и строго сказал штаб-ротмистр. — Вы не хотите извиниться, а вы батюшка, не только перед ним, а перед всем полком, перед всеми нами, вы кругом виноваты. А вот как: кабы вы подумали да посоветовались, как обойтись с этим делом, а то вы прямо, да при офицерах, и бухнули. Чтò теперь делать полковому командиру? Надо отдать под суд офицера и замарать весь полк? Из-за одного негодяя весь полк осрамить? Так, чтò ли, по-вашему? А по-нашему, не так. И Богданыч молодец, он вам сказал, что вы неправду говорите. Неприятно, да чтò делать, батюшка, сами наскочили. А теперь, как дело хотят замять, так вы из-за фанаберии какой-то не хотите извиниться, а хотите всё рассказать. Вам обидно, что вы подежурите, да что вам извиниться перед старым и честным офицером! Какой бы там ни был Богданыч, а всё честный и храбрый, старый полковник, так вам обидно; а замарать полк вам ничего? — Голос штаб-ротмистра начинал дрожать. — Вы, батюшка, в полку без году неделя; нынче здесь, завтра перешли куда в адъютантики; вам наплевать, чтò говорить будут: «между Павлоградскими офицерами воры!» А нам не всё равно. Так, что ли, Денисов? Не всё равно?
Denísov remained silent and did not move, but occasionally looked with his glittering black eyes at Rostóv.
Денисов всё молчал и не шевелился, изредка взглядывая своими блестящими, черными глазами на Ростова.
“You value your own pride and don’t wish to apologize,” continued the staff captain, “but we old fellows, who have grown up in and, God willing, are going to die in the regiment, we prize the honor of the regiment, and Bogdánich knows it. Oh, we do prize it, old fellow! And all this is not right, it’s not right! You may take offense or not but I always stick to mother truth. It’s not right!”
— Вам своя фанаберия дорогà, извиниться не хочется, — продолжал штаб-ротмистр, — а нам, старикам, как мы выросли, да и умереть, Бог даст, приведется в полку, так нам честь полка дорога, и Богданыч это знает. Ох, как дорога, батюшка! А это нехорошо, нехорошо! Там обижайтесь или нет, а я всегда правду-матку скажу. Нехорошо!
And the staff captain rose and turned away from Rostóv.
И штаб-ротмистр встал и отвернулся от Ростова.
“That’s twue, devil take it!” shouted Denísov, jumping up. “Now then, Wostóv, now then!”
— Правда, чорт возьми! — закричал, вскакивая, Денисов. — Ну, Ростов, ну!
Rostóv, growing red and pale alternately, looked first at one officer and then at the other.
Ростов, краснея и бледнея, смотрел то на одного, то на другого офицера.
“No, gentlemen, no... you mustn’t think... I quite understand. You’re wrong to think that of me... I... for me... for the honor of the regiment I’d... Ah well, I’ll show that in action, and for me the honor of the flag... Well, never mind, it’s true I’m to blame, to blame all round. Well, what else do you want?...”
— Нет, господа, нет... вы не думайте... я очень понимаю, вы напрасно обо мне думаете так... я.. для меня... я за честь полка... да чтò? это на деле я покажу, и для меня честь знамени... ну, всё равно, правда, я виноват!.. — Слезы стояли у него в глазах. — Я виноват, кругом виноват!... Ну, чтò вам еще?...
“Come, that’s right, Count!” cried the staff captain, turning round and clapping Rostóv on the shoulder with his big hand.
— Вот это так, граф, — поворачиваясь, крикнул штаб-ротмистр, ударяя его большою рукою по плечу.
“I tell you,” shouted Denísov, “he’s a fine fellow.”
— Я тебе говорю, — закричал Денисов, — он малый славный.
“That’s better, Count,” said the staff captain, beginning to address Rostóv by his title, as if in recognition of his confession. “Go and apologize, your excellency. Yes, go!” “Gentlemen, I’ll do anything. No one shall hear a word from me,” said Rostóv in an imploring voice, “but I can’t apologize, by God I can’t, do what you will! How can I go and apologize like a little boy asking forgiveness?”
— Так-то лучше, граф, — повторил штаб-ротмистр, как будто за его признание начиная величать его титулом. — Подите и извинитесь, ваше сиятельство, да-с. — Господа, всё сделаю, никто от меня слова не услышит, — умоляющим голосом проговорил Ростов, — но извиниться не могу, ей-Богу, не могу, как хотите! Как я буду извиняться, точно маленький, прощенья просить?
Denísov began to laugh.
Денисов засмеялся.
“It’ll be worse for you. Bogdánich is vindictive and you’ll pay for your obstinacy,” said Kírsten.
— Вам же хуже. Богданыч злопамятен, поплатитесь за упрямство, — сказал Кирстен.
“No, on my word it’s not obstinacy! I can’t describe the feeling. I can’t...”
— Ей-Богу, не упрямство! Я не могу вам описать, какое чувство, не могу...
“Well, it’s as you like,” said the staff captain. “And what has become of that scoundrel?” he asked Denísov.
— Ну, ваша воля, — сказал штаб-ротмистр. — Чтò же, мерзавец-то этот куда делся? — спросил он у Денисова.
“He has weported himself sick, he’s to be stwuck off the list tomowwow,” muttered Denísov.
— Сказался больным, завтра велено приказом исключить, — проговорил Денисов.
“It is an illness, there’s no other way of explaining it,” said the staff captain.
— Это болезнь, иначе нельзя объяснить, — сказал штаб-ротмистр.
“Illness or not, he’d better not cwoss my path. I’d kill him!” shouted Denísov in a bloodthirsty tone.
— Уж там болезнь не болезнь, а не попадайся он мне на глаза — убью! — кровожадно прокричал Денисов.
Just then Zherkóv entered the room.
В комнату вошел Жерков.
“What brings you here?” cried the officers turning to the newcomer.
— Ты как? — обратились вдруг офицеры к вошедшему.
“We’re to go into action, gentlemen! Mack has surrendered with his whole army.”
— Поход, господа. Мак в плен сдался и с армией, совсем.
“I’ve seen him myself!”
— Сам видел.
“What? Saw the real Mack? With hands and feet?”
— Как? Мака живого видел? с руками, с ногами?
“Into action! Into action! Bring him a bottle for such news! But how did you come here?”
— Поход! Поход! Дать ему бутылку за такую новость. Ты как же сюда попал?
“I’ve been sent back to the regiment all on account of that devil, Mack. An Austrian general complained of me. I congratulated him on Mack’s arrival... What’s the matter, Rostóv? You look as if you’d just come out of a hot bath.”
— Опять в полк выслали, за чорта, за Мака. Австрийский генерал пожаловался. Я его поздравил с приездом Мака... Ты чтò, Ростов, точно из бани?
“Oh, my dear fellow, we’re in such a stew here these last two days.”
— Тут, брат, у нас, такая каша второй день.
The regimental adjutant came in and confirmed the news brought by Zherkóv. They were under orders to advance next day.
Вошел полковой адъютант и подтвердил известие, привезенное Жерковым. На завтра велено было выступать.
“We’re going into action, gentlemen!”
— Поход, господа!
“Well, thank God! We’ve been sitting here too long!”
— Ну, и слава Богу, засиделись.