Pétya, having left his people after their departure from Moscow, joined his regiment and was soon taken as orderly by a general commanding a large guerrilla detachment. From the time he received his commission, and especially since he had joined the active army and taken part in the battle of Vyázma, Pétya had been in a constant state of blissful excitement at being grown-up and in a perpetual ecstatic hurry not to miss any chance to do something really heroic. He was highly delighted with what he saw and experienced in the army, but at the same time it always seemed to him that the really heroic exploits were being performed just where he did not happen to be. And he was always in a hurry to get where he was not.
Петя при выезде из Москвы, оставив своих родных, присоединился к своему полку и скоро после этого был взят ординарцем к генералу, командовавшему большим отрядом. Со времени своего производства в офицеры и в особенности с поступления в действующую армию, где он участвовал в Вяземском сражении, Петя находился в постоянно счастливо-возбужденном состоянии радости на то, что он большой, и в постоянно восторженной поспешности не пропустить какого-нибудь случая настоящего геройства. Он был очень счастлив тем, чтò он видел и испытал в армии, но вместе с тем ему всё казалось, что там, где его нет, там-то теперь и совершается самое настоящее, геройское. И он торопился поспеть туда, где его теперь не было.
When on the twenty-first of October his general expressed a wish to send somebody to Denísov’s detachment, Pétya begged so piteously to be sent that the general could not refuse. But when dispatching him he recalled Pétya’s mad action at the battle of Vyázma, where instead of riding by the road to the place to which he had been sent, he had galloped to the advanced line under the fire of the French and had there twice fired his pistol. So now the general explicitly forbade his taking part in any action whatever of Denísov’s. That was why Pétya had blushed and grown confused when Denísov asked him whether he could stay. Before they had ridden to the outskirts of the forest Pétya had considered he must carry out his instructions strictly and return at once. But when he saw the French and saw Tíkhon and learned that there would certainly be an attack that night, he decided, with the rapidity with which young people change their views, that the general, whom he had greatly respected till then, was a rubbishy German, that Denísov was a hero, the esaul a hero, and Tíkhon a hero too, and that it would be shameful for him to leave them at a moment of difficulty.
Когда 21-го октября его генерал выразил желание послать когo-нибудь в отряд Денисова, Петя так жалостно просил, чтобы послать его, что генерал не мог отказать. Но отправляя его, генерал, поминая безумный поступок Пети в Вяземском сражении, где Петя, вместо того чтоб ехать дорогой туда, куда он был послан, поскакал в цепь под огонь французов и выстрелил там два раза из своего пистолета, отправляя его, генерал именно запретил Пете участвовать в каких бы то ни было действиях Денисова. От этого-то Петя покраснел и смешался, когда Денисов спросил, можно ли ему остаться. До выезда на опушку леса Петя считал, что ему надобно, строго исполняя свой долг, сейчас же вернуться. Но когда он увидал французов, увидал Тихона, узнал, что в ночь непременно атакуют, он с быстротою переходов молодых людей от одного взгляда к другому, решил сам с собою, что генерал его, которого он до сих пор очень уважал, — дрянь, немец, что Денисов герой и эсаул герой, и Тихон герой, и что ему было бы стыдно уехать от них в трудную минуту.
It was already growing dusk when Denísov, Pétya, and the esaul rode up to the watchhouse. In the twilight saddled horses could be seen, and Cossacks and hussars who had rigged up rough shelters in the glade and were kindling glowing fires in a hollow of the forest where the French could not see the smoke. In the passage of the small watchhouse a Cossack with sleeves rolled up was chopping some mutton. In the room three officers of Denísov’s band were converting a door into a tabletop. Pétya took off his wet clothes, gave them to be dried, and at once began helping the officers to fix up the dinner table.
Уже смеркалось, когда Денисов с Петей и эсаулом подъехали к караулке. В полутьме виднелись лошади в седлах, казаки, гусары, прилаживавшие шалашики на поляне и (чтобы не видели дыма французы) разводившие красневший огонь в лесном овраге. В сенях маленькой избушки, казак, засучив рукава, рубил баранину. В самой избе были три офицера из партии Денисова, устраивавшие стол из двери. Петя снял и отдал сушить свое мокрое платье и тотчас же принялся содействовать офицерам в устройстве обеденного стола.
In ten minutes the table was ready and a napkin spread on it. On the table were vodka, a flask of rum, white bread, roast mutton, and salt.
Через десять минут был готов стол, покрытый салфеткой. На столе была водка, ром в фляжке, белый хлеб и жареная баранина с солью.
Sitting at table with the officers and tearing the fat savory mutton with his hands, down which the grease trickled, Pétya was in an ecstatic childish state of love for all men, and consequently of confidence that others loved him in the same way.
Сидя вместе с офицерами за столом и разрывая руками, по которым текло сало, жирную, душистую баранину, Петя находился в восторженном детском состоянии нежной любви ко всем людям и вследствие того уверенности в такой же любви к себе других людей.
“So then what do you think, Vasíli Dmítrich?” said he to Denísov. “It’s all right my staying a day with you?” And not waiting for a reply he answered his own question: “You see I was told to find out—well, I am finding out.... Only do let me into the very... into the chief... I don’t want a reward.... But I want...” Pétya clenched his teeth and looked around, throwing back his head and flourishing his arms.
— Так чтò же вы думаете, Василий Федорович, — обратился он к Денисову, — ничего, что я с вами останусь на денек? — И не дожидаясь ответа, он сам отвечал себе: — Ведь мне велено узнать, ну вот я и узнаю... Только вы меня пустите в самую... в главную... Мне не нужно наград... А мне хочется... — Петя стиснул зубы и оглянулся, подергивая кверху поднятой головою и размахивая рукой.
“Into the vewy chief...” Denísov repeated with a smile.
— В самую главную... — повторил Денисов улыбаясь.
“Only, please let me command something, so that I may really command...” Pétya went on. “What would it be to you?... Oh, you want a knife?” he said, turning to an officer who wished to cut himself a piece of mutton. And he handed him his clasp knife. The officer admired it.
— Только уж пожалуста, мне дайте команду совсем, чтоб я командовал, — продолжал Петя, — ну чтó вам стòит? Ах, вам ножик? — обратился он к офицеру, хотевшему отрезать баранины. И он подал свой складной ножик. Офицер похвалил ножик.
“Please keep it. I have several like it,” said Pétya, blushing. “Heavens! I was quite forgetting!” he suddenly cried. “I have some raisins, fine ones; you know, seedless ones. We have a new sutler and he has such capital things. I bought ten pounds. I am used to something sweet. Would you like some?...” and Pétya ran out into the passage to his Cossack and brought back some bags which contained about five pounds of raisins. “Have some, gentlemen, have some!”
— Возьмите пожалуста себе. У меня много таких... — покраснев сказал Петя. — Батюшки! Я и забыл совсем, — вдруг вскрикнул он. — У меня изюм чудесный, знаете, такой без косточек. У нас маркитант новый и такие прекрасные вещи. Я купил десять фунтов. Я привык что-нибудь сладкое. Хотите?.. — И Петя побежал в сени к своему казаку, и принес торбы, в которых было фунтов пять изюму. — Кушайте, господа, кушайте.
“You want a coffeepot, don’t you?” he asked the esaul. “I bought a capital one from our sutler! He has splendid things. And he’s very honest, that’s the chief thing. I’ll be sure to send it to you. Or perhaps your flints are giving out, or are worn out—that happens sometimes, you know. I have brought some with me, here they are”—and he showed a bag—“a hundred flints. I bought them very cheap. Please take as many as you want, or all if you like....” Then suddenly, dismayed lest he had said too much, Pétya stopped and blushed.
— A-то не нужно ли вам кофейник? — обратился он к эсаулу. — Я у нашего маркитанта купил чудесный! У него прекрасные вещи. И он честный очень. Это главное. Я вам пришлю непременно. А может быть еще, у вас вышли, обились кремни, — ведь это бывает. Я взял с собою, у меня вот тут... — он показал на торбы — сто кремней. Я очень дешево купил. Возьмите, пожалуста, сколько нужно, а то и все... — И вдруг испугавшись, не заврался ли он, Петя остановился и покраснел.
He tried to remember whether he had not done anything else that was foolish. And running over the events of the day he remembered the French drummer boy. “It’s capital for us here, but what of him? Where have they put him? Have they fed him? Haven’t they hurt his feelings?” he thought. But having caught himself saying too much about the flints, he was now afraid to speak out.
Он стал вспоминать, не сделал ли он еще каких-нибудь глупостей. И перебирая воспоминания нынешнего дня, он остановился на воспоминании о французе барабанщике. — «Нам-то отлично, а ему каково? Куда его дели? Покормили ли его? Не обидели ли?» — подумал он. Но заметив, что он заврался о кремнях, он теперь боялся.
“I might ask,” he thought, “but they’ll say: ‘He’s a boy himself and so he pities the boy.’ I’ll show them tomorrow whether I’m a boy. Will it seem odd if I ask?” Pétya thought. “Well, never mind!” and immediately, blushing and looking anxiously at the officers to see if they appeared ironical, he said:
«Спросить бы можно?» думал он, «да скажут: сам мальчик и мальчика пожалел. Я им покажу завтра, какой я мальчик! Стыдно будет, если я спрошу?» думал Петя. «Ну, да все равно!» — и тотчас же, покраснев и испуганно глядя на офицеров, не будет ли в их лицах насмешки, он сказал:
“May I call in that boy who was taken prisoner and give him something to eat?... Perhaps...”
— А можно позвать этого мальчика, чтò взяли в плен? дать ему чего-нибудь поесть... может...
“Yes, he’s a poor little fellow,” said Denísov, who evidently saw nothing shameful in this reminder. “Call him in. His name is Vincent Bosse. Have him fetched.”
— Да, жалкий мальчишка, — сказал Денисов, видимо не найдя ничего стыдного в этом напоминании. — Позвать его сюда. Vincent Bosse его зовут. Позвать его.
“I’ll call him,” said Pétya.
— Я позову, — сказал Петя.
“Yes, yes, call him. A poor little fellow,” Denísov repeated.
— Позови, позови. Жалкий мальчишка, — повторил Денисов.
Pétya was standing at the door when Denísov said this. He slipped in between the officers, came close to Denísov, and said:
Петя стоял у двери, когда Денисов сказал это. Петя пролез между офицерами и близко подошел к Денисову.
“Let me kiss you, dear old fellow! Oh, how fine, how splendid!” And having kissed Denísov he ran out of the hut.
— Позвольте вас поцеловать, голубчик, — сказал он. — Ах, как отлично! как хорошо! — И, поцеловав Денисова, он побежал на двор.
“Bosse! Vincent!” Pétya cried, stopping outside the door.
— Bosse! Vincent! — прокричал Петя, остановясь у двери.
“Who do you want, sir?” asked a voice in the darkness. Pétya replied that he wanted the French lad who had been captured that day.
— Вам кого, сударь, надо? — сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика француза, которого взяли нынче.
“Ah, Vesénny?” said a Cossack.
— А! Весеннего? — сказал казак.
Vincent, the boy’s name, had already been changed by the Cossacks into Vesénny (vernal) and into Vesénya by the peasants and soldiers. In both these adaptations the reference to spring (vesná) matched the impression made by the young lad.
Имя его Vincent уже переделали казаки — в Весеннего, а мужики и солдаты в Висеню. В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике.
“He is warming himself there by the bonfire. Ho, Vesénya! Vesénya!—Vesénny!” laughing voices were heard calling to one another in the darkness.
— Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! — послышались в темноте передающиеся голоса и смех.
“He’s a smart lad,” said an hussar standing near Pétya. “We gave him something to eat a while ago. He was awfully hungry!”
— А мальченок шустрый, — сказал гусар, стоявший подле Пети. — Мы его покормили давеча. Страсть, голодный был!
The sound of bare feet splashing through the mud was heard in the darkness, and the drummer boy came to the door.
В темноте послышались шаги и, шлепая босыми ногами по грязи, барабанщик подошел к двери.
“Ah, c’est vous!” said Pétya. “Voulez-vous manger? N’ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal,” * he added shyly and affectionately, touching the boy’s hand. “Entrez, entrez.” *(2) * “Ah, it’s you! Do you want something to eat? Don’t be afraid, they won’t hurt you.” * (2) “Come in, come in.”
— Ah c’est vous! — сказал Петя. — Voulez vous manger? N’ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal, — прибавил он робко и ласково дотрогиваясь до его руки. — Entrez, entrez.
“Merci, monsieur,” * said the drummer boy in a trembling almost childish voice, and he began scraping his dirty feet on the threshold. * “Thank you, sir.” There were many things Pétya wanted to say to the drummer boy, but did not dare to. He stood irresolutely beside him in the passage. Then in the darkness he took the boy’s hand and pressed it.
— Merci, monsieur, — отвечал барабанщик дрожащим почти детским голосом и стал обтирать о порог свои грязные ноги. Пете многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. Он, переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал ее.
“Come in, come in!” he repeated in a gentle whisper. “Oh, what can I do for him?” he thought, and opening the door he let the boy pass in first.
— Entrez, entrez, — повторил он только нежным шопотом. «Ах, чтó бы мне ему сделать!» проговорил сам с собою Петя и, отворив дверь, пропустил мимо себя мальчика.
When the boy had entered the hut, Pétya sat down at a distance from him, considering it beneath his dignity to pay attention to him. But he fingered the money in his pocket and wondered whether it would seem ridiculous to give some to the drummer boy.
Когда барабанщик вошел в избушку, Петя сел подальше от него, считая для себя унизительным обращать на него внимание. Он только ощупывал в кармане деньги и был в сомненьи, не стыдно ли будет дать их барабанщику.