Having returned to the watchman’s hut, Pétya found Denísov in the passage. He was awaiting Pétya’s return in a state of agitation, anxiety, and self-reproach for having let him go.
Вернувшись к караулке, Петя застал Денисова в сенях. Денисов в волнении, беспокойстве и досаде на себя, что отпустил Петю, ожидал его.
“Thank God!” he exclaimed. “Yes, thank God!” he repeated, listening to Pétya’s rapturous account. “But, devil take you, I haven’t slept because of you! Well, thank God. Now lie down. We can still get a nap before morning.” “But... no,” said Pétya, “I don’t want to sleep yet. Besides I know myself, if I fall asleep it’s finished. And then I am used to not sleeping before a battle.”
— Слава Богу! — крикнул он. — Ну, слава Богу! — повторял он, слушая восторженный рассказ Пети. — И чорт тебя возьми, из-за тебя не спал! — проговорил Денисов. — Ну, слава Богу, теперь ложись спать. Еще вздремнем до утра. — Да... Нет, — сказал Петя. — Мне еще не хочется спать. Да и я себя знаю, ежели засну, так уж кончено. И потом я привык не спать перед сражением.
He sat awhile in the hut joyfully recalling the details of his expedition and vividly picturing to himself what would happen next day. Then, noticing that Denísov was asleep, he rose and went out of doors.
Петя посидел несколько времени в избе, радостно вспоминая подробности своей поездки и живо представляя себе то, чтó будет завтра. Потом, заметив, что Денисов заснул, он встал и пошел на двор.
It was still quite dark outside. The rain was over, but drops were still falling from the trees. Near the watchman’s hut the black shapes of the Cossacks’ shanties and of horses tethered together could be seen. Behind the hut the dark shapes of the two wagons with their horses beside them were discernible, and in the hollow the dying campfire gleamed red. Not all the Cossacks and hussars were asleep; here and there, amid the sounds of falling drops and the munching of the horses near by, could be heard low voices which seemed to be whispering.
На дворе еще было совсем темно. Дождик прошел, но капли еще падали с деревьев. Вблизи от караулки виднелись черные фигуры казачьих шалашей и связанных вместе лошадей. За избушкой чернелись две фуры, у которых стояли лошади, и в овраге краснелся догоравший огонь. Казаки и гусары не все спали: кое-где слышались, вместе с звуком падающих капель и близкого звука жевания лошадей, не громкие, как бы шепчущиеся голоса.
Pétya came out, peered into the darkness, and went up to the wagons. Someone was snoring under them, and around them stood saddled horses munching their oats. In the dark Pétya recognized his own horse, which he called “Karabákh” though it was of Ukranian breed, and went up to it.
Петя вышел из сеней, огляделся в темноте и подошел к фурам. Под фурами храпел кто-то, и вокруг них стояли, жуя овес, оседланные лошади. В темноте Петя узнал свою лошадь, которую он называл Карабахом, хотя она была малороссийская лошадь, и подошел к ней.
“Well, Karabákh! We’ll do some service tomorrow,” said he, sniffing its nostrils and kissing it.
— Ну, Карабах, завтра послужим, — сказал он, нюхая ее ноздри и целуя ее.
“Why aren’t you asleep, sir?” said a Cossack who was sitting under a wagon.
— Что, барин, не спите? — сказал казак, сидевший под фурой.
“No, ah... Likhachëv—isn’t that your name? Do you know I have only just come back! We’ve been into the French camp.” And Pétya gave the Cossack a detailed account not only of his ride but also of his object, and why he considered it better to risk his life than to act “just anyhow.”
— Нет; а... Лихачев, кажется, тебя звать? Ведь я сейчас только приехал. Мы ездили к французам. — И Петя подробно рассказал казаку не только свою поездку, но и то, почему он ездил, и почему он считает, что лучше рисковать своею жизнью, чем делать на обум Лазаря.
“Well, you should get some sleep now,” said the Cossack.
— Чтò же, соснули бы, — сказал казак.
“No, I am used to this,” said Pétya. “I say, aren’t the flints in your pistols worn out? I brought some with me. Don’t you want any? You can have some.”
— Нет, я привык, — отвечал Петя. — А что у вас кремни в пистолетах не обились? Я привез с собою. Не нужно ли? Ты возьми.
The Cossack bent forward from under the wagon to get a closer look at Pétya.
Казак высунулся из под фуры, чтобы поближе рассмотреть Петю.
“Because I am accustomed to doing everything accurately,” said Pétya. “Some fellows do things just anyhow, without preparation, and then they’re sorry for it afterwards. I don’t like that.”
— Оттого, что я привык всё делать аккуратно, — сказал Петя. Иные так, кое-как, не приготовятся, потом и жалеют. Я так не люблю.
“Just so,” said the Cossack.
— Это точно, — сказал казак.
“Oh yes, another thing! Please, my dear fellow, will you sharpen my saber for me? It’s got bl...” (Pétya feared to tell a lie, and the saber never had been sharpened.) “Can you do it?”
— Да еще вот чтó, пожалуста, голубчик, наточи мне саблю; затупи... (но Петя боялся солгать) она никогда отточена не была. Можно это сделать?
“Of course I can.”
— Отчего ж, можно.
Likhachëv got up, rummaged in his pack, and soon Pétya heard the warlike sound of steel on whetstone. He climbed onto the wagon and sat on its edge. The Cossack was sharpening the saber under the wagon.
Лихачев встал, порылся в вьюках, и Петя скоро услыхал воинственный звук стали и бруска. Он влез на фуру и сел на край ее. Казак под фурой точил саблю.
“I say! Are the lads asleep?” asked Pétya.
— А чтò же, спят молодцы? — сказал Петя.
“Some are, and some aren’t—like us.”
— Кто спит, а кто так вот.
“Well, and that boy?”
— Ну, а мальчик чтó?
“Vesénny? Oh, he’s thrown himself down there in the passage. Fast asleep after his fright. He was that glad!”
— Весенний-то? Он там в сенцах завалился. Со страху спится. Уж рад-то был.
After that Pétya remained silent for a long time, listening to the sounds. He heard footsteps in the darkness and a black figure appeared.
Долго после этого Петя молчал, прислушиваясь к звукам. В темноте послышались шаги и показалась черная фигура.
“What are you sharpening?” asked a man coming up to the wagon.
— Чтó точишь? — спросил человек, подходя к фуре.
“Why, this gentleman’s saber.”
— А вот барину наточить саблю.
“That’s right,” said the man, whom Pétya took to be an hussar. “Was the cup left here?”
— Хорошее дело, — сказал человек, который показался Пете гусаром. — У вас что ли чашка осталась?
“There, by the wheel!” The hussar took the cup. “It must be daylight soon,” said he, yawning, and went away.
— А вон у колеса. — Гусар взял чашку. — Небось скоро свет, — проговорил он зевая и прошел куда-то.
Pétya ought to have known that he was in a forest with Denísov’s guerrilla band, less than a mile from the road, sitting on a wagon captured from the French beside which horses were tethered, that under it Likhachëv was sitting sharpening a saber for him, that the big dark blotch to the right was the watchman’s hut, and the red blotch below to the left was the dying embers of a campfire, that the man who had come for the cup was an hussar who wanted a drink; but he neither knew nor waited to know anything of all this. He was in a fairy kingdom where nothing resembled reality. The big dark blotch might really be the watchman’s hut or it might be a cavern leading to the very depths of the earth. Perhaps the red spot was a fire, or it might be the eye of an enormous monster. Perhaps he was really sitting on a wagon, but it might very well be that he was not sitting on a wagon but on a terribly high tower from which, if he fell, he would have to fall for a whole day or a whole month, or go on falling and never reach the bottom. Perhaps it was just the Cossack, Likhachëv, who was sitting under the wagon, but it might be the kindest, bravest, most wonderful, most splendid man in the world, whom no one knew of. It might really have been that the hussar came for water and went back into the hollow, but perhaps he had simply vanished—disappeared altogether and dissolved into nothingness.
Петя должен бы был знать, что он в лесу, в партии Денисова, в версте от дороги, что он сидит на фуре, отбитой у французов, около которой привязаны лошади, что под ним сидит казак Лихачев и натачивает ему саблю, что большое, черное пятно направо — караулка, и красное, яркое пятно внизу налево — догоравший костер, что человек, приходивший за чашкой, — гусар, который хотел пить; но он ничего не знал и не хотел знать этого. Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно может быть точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно может быть был огонь, а может быть глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц — всё лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это — самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а, может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.
Nothing Pétya could have seen now would have surprised him. He was in a fairy kingdom where everything was possible.
Чтó бы ни увидал теперь Петя, ничто бы не удивило его. Он был в волшебном царстве, в котором всё было возможно.
He looked up at the sky. And the sky was a fairy realm like the earth. It was clearing, and over the tops of the trees clouds were swiftly sailing as if unveiling the stars. Sometimes it looked as if the clouds were passing, and a clear black sky appeared. Sometimes it seemed as if the black spaces were clouds. Sometimes the sky seemed to be rising high, high overhead, and then it seemed to sink so low that one could touch it with one’s hand.
Он поглядел на небо. И небо было такое же волшебное, как и земля. На небе расчищало и над вершинами дерев быстро бежали облака, как будто открывая звезды. Иногда казалось, что на небе расчищало и показывалось черное, чистое небо. Иногда казалось, что эти черные пятна были тучки. Иногда казалось, что небо высоко, высоко поднимается над головой; иногда небо спускалось совсем, так что рукой можно было достать его.
Pétya’s eyes began to close and he swayed a little.
Петя стал закрывать глаза и покачиваться.
The trees were dripping. Quiet talking was heard. The horses neighed and jostled one another. Someone snored.
Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто-то.
“Ozheg-zheg, Ozheg-zheg...” hissed the saber against the whetstone, and suddenly Pétya heard an harmonious orchestra playing some unknown, sweetly solemn hymn. Pétya was as musical as Natásha and more so than Nicholas, but had never learned music or thought about it, and so the melody that unexpectedly came to his mind seemed to him particularly fresh and attractive. The music became more and more audible. The melody grew and passed from one instrument to another. And what was played was a fugue—though Pétya had not the least conception of what a fugue is. Each instrument—now resembling a violin and now a horn, but better and clearer than violin or horn—played its own part, and before it had finished the melody merged with another instrument that began almost the same air, and then with a third and a fourth; and they all blended into one and again became separate and again blended, now into solemn church music, now into something dazzlingly brilliant and triumphant.
— Ожиг, жиг, ожиг, жиг... — свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же, как и Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла всё слышнее и слышнее. Напев разростался, переходил из одного инструмента в другой, Происходило то, чтó называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, чтó такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы — но лучше и чище чем скрипки и трубы — каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались, то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.
“Oh—why, that was in a dream!” Pétya said to himself, as he lurched forward. “It’s in my ears. But perhaps it’s music of my own. Well, go on, my music! Now!...”
«Ах, да, ведь это я во сне», качнувшись наперед, сказал себе Петя. «Это у меня в ушах. А может быть это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну!..»
He closed his eyes, and, from all sides as if from a distance, sounds fluttered, grew into harmonies, separated, blended, and again all mingled into the same sweet and solemn hymn. “Oh, this is delightful! As much as I like and as I like!” said Pétya to himself. He tried to conduct that enormous orchestra.
Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять всё соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть чтó такое! Сколько хочу и как хочу», сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.
“Now softly, softly die away!” and the sounds obeyed him. “Now fuller, more joyful. Still more and more joyful!” And from an unknown depth rose increasingly triumphant sounds. “Now voices join in!” ordered Pétya. And at first from afar he heard men’s voices and then women’s. The voices grew in harmonious triumphant strength, and Pétya listened to their surpassing beauty in awe and joy.
«Ну, тише, тише, замирайте теперь». И звуки слушались его. «Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее». И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. «Ну, голоса, приставайте!» приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.
With a solemn triumphal march there mingled a song, the drip from the trees, and the hissing of the saber, “Ozheg-zheg-zheg...” and again the horses jostled one another and neighed, not disturbing the choir but joining in it.
С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг... свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него.
Pétya did not know how long this lasted: he enjoyed himself all the time, wondered at his enjoyment and regretted that there was no one to share it. He was awakened by Likhachëv’s kindly voice.
Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, всё время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева.
“It’s ready, your honor; you can split a Frenchman in half with it!”
— Готово, ваше благородие, на двое хранцуза распластаете.
Pétya woke up.
Петя очнулся.
“It’s getting light, it’s really getting light!” he exclaimed.
— Уж светает, право светает! — вскрикнул он.
The horses that had previously been invisible could now be seen to their very tails, and a watery light showed itself through the bare branches. Pétya shook himself, jumped up, took a ruble from his pocket and gave it to Likhachëv; then he flourished the saber, tested it, and sheathed it. The Cossacks were untying their horses and tightening their saddle girths.
Невидные прежде лошади стали видны до хвостов и сквозь оголенные ветки виднелся водянистый свет. Петя встряхнулся, вскочил, достал из кармана целковый и дал Лихачеву, махнув, попробовал шашку и положил ее в ножны. Казаки отвязывали лошадей и подтягивали подпруги.
“And here’s the commander,” said Likhachëv.
— Вот и командир, — сказал Лихачев.
Denísov came out of the watchman’s hut and, having called Pétya, gave orders to get ready.
Из караулки вышел Денисов и, окликнув Петю, приказал собираться.