After the twenty-eighth of October when the frosts began, the flight of the French assumed a still more tragic character, with men freezing, or roasting themselves to death at the campfires, while carriages with people dressed in furs continued to drive past, carrying away the property that had been stolen by the Emperor, kings, and dukes; but the process of the flight and disintegration of the French army went on essentially as before.
С 28-го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся на смерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но, в сущности своей, процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился.
From Moscow to Vyázma the French army of seventy-three thousand men not reckoning the Guards (who did nothing during the whole war but pillage) was reduced to thirty-six thousand, though not more than five thousand had fallen in battle. From this beginning the succeeding terms of the progression could be determined mathematically. The French army melted away and perished at the same rate from Moscow to Vyázma, from Vyázma to Smolénsk, from Smolénsk to the Berëzina, and from the Berëzina to Vílna—independently of the greater or lesser intensity of the cold, the pursuit, the barring of the way, or any other particular conditions. Beyond Vyázma the French army instead of moving in three columns huddled together into one mass, and so went on to the end. Berthier wrote to his Emperor (we know how far commanding officers allow themselves to diverge from the truth in describing the condition of an army) and this is what he said:
От Москвы до Вязьмы из 73-х тысячной французской армии, не считая гвардии (которая во всю войну ничего не делала кроме грабежа) из 73-х тысяч, осталось 36 тысяч (из этого числа не более пяти тысяч выбыло в сражениях). Вот первый член прогрессии, которым, математически верно, определяются последующие. Французская армия в той же пропорции таяла и уничтожалась от Москвы до Вязьмы, от Вязьмы до Смоленска, от Смоленска до Березины, от Березины до Вильны, независимо от большей или меньшей степени холода, преследования, заграждения пути и всех других условий, взятых отдельно. После Вязьмы войска французские вместо трех колонн сбились в одну кучу и так шли до конца. Бертье писал своему Государю (известно, как отдаленно от истины позволяют себе начальники описывать положение армии). Он писал:
I deem it my duty to report to Your Majesty the condition of the various corps I have had occasion to observe during different stages of the last two or three days’ march. They are almost disbanded. Scarcely a quarter of the soldiers remain with the standards of their regiments, the others go off by themselves in different directions hoping to find food and escape discipline. In general they regard Smolénsk as the place where they hope to recover. During the last few days many of the men have been seen to throw away their cartridges and their arms. In such a state of affairs, whatever your ultimate plans may be, the interest of Your Majesty’s service demands that the army should be rallied at Smolénsk and should first of all be freed from ineffectives, such as dismounted cavalry, unnecessary baggage, and artillery material that is no longer in proportion to the present forces. The soldiers, who are worn out with hunger and fatigue, need these supplies as well as a few days’ rest. Many have died these last days on the road or at the bivouacs. This state of things is continually becoming worse and makes one fear that unless a prompt remedy is applied the troops will no longer be under control in case of an engagement. November 9: twenty miles from Smolénsk.
«Je crois devoir faire connaître à Votre Majesté l’état de ses troupes dans les différents corps d’armée que j’ai été à même d’observer depuis deux ou trois jours dans différents passages. Elles sont presque débandées. Le nombre des soldats qui suivent les drapeaux est en proportion du quart au plus dans presque tous les régiments, les autres marchent isolément dans différentes directions et pour leur compte, dans l’espérance de trouver des subsistanses et pour se débarrasser de la discipline. En général ils regardent Smolensk comme le point où ils doivent se refaire. Ces derniers jours on a remarqué que beaucoup de soldats jettent leurs cartuches etaleurs armes. Dans cet état de choses, l’interêt du service de Votre Majesté exige, quelles que soient ses vues ultérieures qu’on rallie l’armée à Smolensk en commençant à la débarrasser des non-combattans, tels que hommes demontés et des bagages inutiles et du matériel de l’artillerie qui n’est plus en proportion avec les forces actuelles. En outre les jours de repos, des subsistances sont nécessaires aux soldats qui sont exténués par la faim et la fatigue; beaucoup sont morts ces derniers jours sur la route et dans les bivacs. Cet état de choses va toujours en augmentant et donne lieu de craindre que si l’on n’y prête un prompt remède, on ne soit plus maître des troupes dans un combat. Le 9 Novembre, à 30 verstes de Smolensk».
After staggering into Smolénsk which seemed to them a promised land, the French, searching for food, killed one another, sacked their own stores, and when everything had been plundered fled farther.
Ввалившись в Смоленск, представлявшийся им обетованною землей, французы убивали друг друга за провиант, грабили свои же магазины и, когда всё было разграблено, побежали дальше.
They all went without knowing whither or why they were going. Still less did that genius, Napoleon, know it, for no one issued any orders to him. But still he and those about him retained their old habits: wrote commands, letters, reports, and orders of the day; called one another sire, mon cousin, prince d’Eckmühl, roi de Naples, and so on. But these orders and reports were only on paper, nothing in them was acted upon for they could not be carried out, and though they entitled one another Majesties, Highnesses, or Cousins, they all felt that they were miserable wretches who had done much evil for which they had now to pay. And though they pretended to be concerned about the army, each was thinking only of himself and of how to get away quickly and save himself.
Все шли, сами не зная куда и зачем они идут. Еще менее других знал это гений Наполеона, так как никто ему не приказывал. Но всё-таки он и его окружающие соблюдали свои давнишние привычки: писались приказы, письма, рапорты, ordre du jour; называли друг друга : «Sire, Mon Cousin, Prince d’Ekmuhl roi de Nâples и т. д. Но приказы и рапорты были только на бумаге, ничто по ним не исполнялось, потому что не могло исполняться, и несмотря на именование друг друга величествами, высочествами и двоюродными братьями, все они чувствовали, что они жалкие и гадкие люди, наделавшие много зла, за которое теперь приходилось расплачиваться. И несмотря на то, что они притворялись, будто заботятся об армии, они думали только каждый о себе и о том, как бы поскорее уйти и спастись.