This campaign consisted in a flight of the French during which they did all they could to destroy themselves. From the time they turned onto the Kalúga road to the day their leader fled from the army, none of the movements of the crowd had any sense. So one might have thought that regarding this period of the campaign the historians, who attributed the actions of the mass to the will of one man, would have found it impossible to make the story of the retreat fit their theory. But no! Mountains of books have been written by the historians about this campaign, and everywhere are described Napoleon’s arrangements, the maneuvers, and his profound plans which guided the army, as well as the military genius shown by his marshals.
Казалось бы в этой-то кампании бегства французов, когда они делали всё то, чтò только можно было, чтобы погубить себя; когда ни в одном движении этой толпы, начиная от поворота на Калужскую дорогу и до бегства начальника от армии, не было ни малейшего смысла, — казалось бы, в этот период кампании невозможно уже историкам, приписывающим действия масс воле одного человека, описывать это отступление в их смысле. Но нет. Горы книг написаны историками об этой кампании и везде описаны распоряжения Наполеона и глубокомысленные его планы — маневры, руководившие войском и гениальные распоряжения его маршалов.
The retreat from Málo-Yaroslávets when he had a free road into a well-supplied district and the parallel road was open to him along which Kutúzov afterwards pursued him—this unnecessary retreat along a devastated road—is explained to us as being due to profound considerations. Similarly profound considerations are given for his retreat from Smolénsk to Orshá. Then his heroism at Krásnoe is described, where he is reported to have been prepared to accept battle and take personal command, and to have walked about with a birch stick and said:
Отступление от Мало-Ярославца тогда, когда ему дают дорогу в обильный край, и когда ему открыта та параллельная дорога, по которой потом преследовал его Кутузов, ненужное отступление по разоренной дороге, объясняется нам по разным глубокомысленным соображениям. По таким же глубокомысленным соображениям описывается его отступление от Смоленска на Оршу. Потом описывается его геройство при Красном, где он будто бы готовится принять сражение и сам командовать, и ходит с березовою палкой и говорит:
“J’ai assez fait l’empereur; il est temps de faire le général,” * but nevertheless immediately ran away again, abandoning to its fate the scattered fragments of the army he left behind. * “I have acted the Emperor long enough; it is time to act the general.”
— J’ai assez fait l’Empereur, il est temps de faire le général, — и, несмотря на то, тотчас же после этого, бежит дальше, оставляя на произвол судьбы разрозненные части армии, находящиеся сзади.
Then we are told of the greatness of soul of the marshals, especially of Ney—a greatness of soul consisting in this: that he made his way by night around through the forest and across the Dnieper and escaped to Orshá, abandoning standards, artillery, and nine tenths of his men.
Потом описывают нам величие души маршалов, в особенности Нея, величие души, состоящее в том, что он ночью пробрался лесом в обход через Днепр и без знамен и артиллерии и без девяти десятых войска прибежал в Оршу.
And lastly, the final departure of the great Emperor from his heroic army is presented to us by the historians as something great and characteristic of genius. Even that final running away, described in ordinary language as the lowest depth of baseness which every child is taught to be ashamed of—even that act finds justification in the historians’ language.
И наконец последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам историками, как что-то великое и гениальное. Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последнею степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.
When it is impossible to stretch the very elastic threads of historical ratiocination any farther, when actions are clearly contrary to all that humanity calls right or even just, the historians produce a saving conception of “greatness.” “Greatness,” it seems, excludes the standards of right and wrong. For the “great” man nothing is wrong, there is no atrocity for which a “great” man can be blamed.
Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что всё человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого — нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик.
“C’est grand!” * say the historians, and there no longer exists either good or evil but only “grand” and “not grand.” Grand is good, not grand is bad. Grand is the characteristic, in their conception, of some special animals called “heroes.” And Napoleon, escaping home in a warm fur coat and leaving to perish those who were not merely his comrades but were (in his opinion) men he had brought there, feels que c’est grand, *(2) and his soul is tranquil. * “It is great.”
«C’est grand!» — говорят историки, и тогда уже нет ни хорошего, ни дурного, а есть «grand», и «не grand». Grand — хорошо, не grand — дурно. Grand есть свойство, по их понятиям, каких-то особенных существ, называемых ими героями. И Наполеон, убираясь в теплой шубе домой от гибнущих не только товарищей, но (по его мнению) людей, им приведенных сюда, чувствует que c’est grand, и душа его покойна.
* (2) That it is great. “Du sublime (he saw something sublime in himself) au ridicule il n’y a qu’un pas,” * said he. And the whole world for fifty years has been repeating: “Sublime! Grand! Napoléon le Grand!” Du sublime au ridicule il n’y a qu’un pas.
«Du sublime (он что-то sublime видит в себе) au ridicule il n’y a qu’un pas», говорит он. И весь мир 50 лет повторяет: Sublime! Grand! Napoléon le grand! Du sublime au ridicule il n’y a qu’un pas.
* “From the sublime to the ridiculous is but a step.” And it occurs to no one that to admit a greatness not commensurable with the standard of right and wrong is merely to admit one’s own nothingness and immeasurable meanness.
И никому в голову не придет, что признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости.
For us with the standard of good and evil given us by Christ, no human actions are incommensurable. And there is no greatness where simplicity, goodness, and truth are absent.
Для нас, с данною нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.