Book Fifteen · Chapter I

When seeing a dying animal a man feels a sense of horror: substance similar to his own is perishing before his eyes. But when it is a beloved and intimate human being that is dying, besides this horror at the extinction of life there is a severance, a spiritual wound, which like a physical wound is sometimes fatal and sometimes heals, but always aches and shrinks at any external irritating touch.

Когда человек видит умирающее животное, ужас охватывает его: то, чтò есть он сам — сущность его, в его глазах очевидно уничтожается — перестает быть. Но когда умирающее есть человек и человек любимый, тогда кроме ужаса, ощущаемого перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая так же, как и рана физическая, иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит и боится внешнего раздражающего прикосновения.

After Prince Andrew’s death Natásha and Princess Mary alike felt this. Drooping in spirit and closing their eyes before the menacing cloud of death that overhung them, they dared not look life in the face. They carefully guarded their open wounds from any rough and painful contact. Everything: a carriage passing rapidly in the street, a summons to dinner, the maid’s inquiry what dress to prepare, or worse still any word of insincere or feeble sympathy, seemed an insult, painfully irritated the wound, interrupting that necessary quiet in which they both tried to listen to the stern and dreadful choir that still resounded in their imagination, and hindered their gazing into those mysterious limitless vistas that for an instant had opened out before them.

После смерти князя Андрея, Наташа и княжна Марья одинаково чувствовали это. Они, нравственно согнувшись и зажмурившись от грозного, нависшего над ними, облака смерти, не смели взглянуть в лицо жизни. Они осторожно берегли свои открытые раны от оскорбительных, болезненных прикосновений. Всё: быстро проехавший экипаж по улице, напоминание об обеде, вопрос девушки о платье, которое надо приготовить; еще хуже, слово неискреннего, слабого участия, всё болезненно раздражало рану, казалось оскорблением и нарушало ту необходимую тишину, в которой они обе старались прислушиваться к незамолкшему еще в их воображении страшному, строгому хору, и мешало вглядываться в те таинственные бесконечные дали, которые на мгновенье открылись перед ними.

Only when alone together were they free from such outrage and pain. They spoke little even to one another, and when they did it was of very unimportant matters. Both avoided any allusion to the future. To admit the possibility of a future seemed to them to insult his memory. Still more carefully did they avoid anything relating to him who was dead. It seemed to them that what they had lived through and experienced could not be expressed in words, and that any reference to the details of his life infringed the majesty and sacredness of the mystery that had been accomplished before their eyes.

Только вдвоем им было не оскорбительно и не больно. Они мало говорили между собой. Ежели они говорили, то о самых незначительных предметах. И та, и другая одинаково избегали упоминания о чем-нибудь имеющем отношение к будущему. Признавать возможность будущего казалось им оскорблением его памяти. Еще осторожнее они обходили в своих разговорах всё то, чтò могло иметь отношение к умершему. Им казалось, что то, чтò они пережили и перечувствовали, не могло быть выражено словами. Им казалось, что всякое упоминание словами о подробностях его жизни нарушало величие и святыню совершившегося в их глазах таинства.

Continued abstention from speech, and constant avoidance of everything that might lead up to the subject—this halting on all sides at the boundary of what they might not mention—brought before their minds with still greater purity and clearness what they were both feeling.

Беспрестанные воздержания речи, постоянное старательное обхождение всего того, чтò могло навести на слово о нем: эти остановки с разных сторон на границе того, чего нельзя было говорить, еще чище и яснее выставляли перед их воображением то, чтò они чувствовали.

But pure and complete sorrow is as impossible as pure and complete joy. Princess Mary, in her position as absolute and independent arbiter of her own fate and guardian and instructor of her nephew, was the first to be called back to life from that realm of sorrow in which she had dwelt for the first fortnight. She received letters from her relations to which she had to reply; the room in which little Nicholas had been put was damp and he began to cough; Alpátych came to Yaroslávl with reports on the state of their affairs and with advice and suggestions that they should return to Moscow to the house on the Vozdvízhenka Street, which had remained uninjured and needed only slight repairs. Life did not stand still and it was necessary to live. Hard as it was for Princess Mary to emerge from the realm of secluded contemplation in which she had lived till then, and sorry and almost ashamed as she felt to leave Natásha alone, yet the cares of life demanded her attention and she involuntarily yielded to them. She went through the accounts with Alpátych, conferred with Dessalles about her nephew, and gave orders and made preparations for the journey to Moscow.

Но чистая, полная печаль также невозможна, как чистая и полная радость. Княжна Марья по своему положению одной независимой хозяйки своей судьбы, опекунши и воспитательницы племянника, первая была вызвана жизнью из того мира печали, в котором она жила первые две недели. Она получила письма от родных, на которые надо было отвечать; комната, в которую поместили Николушку, была сыра и он стал кашлять. Алпатыч приехал в Ярославль с отчетами о делах и с предложениями и советами переехать в Москву во вздвиженский дом, который остался цел и требовал только небольших починок. Жизнь не останавливалась, и надо было жить. Как ни тяжело было княжне Марье выйти из того мира уединенного созерцания, в котором она жила до сих пор, как ни жалко и как будто совестно было покинуть Наташу одну, — заботы жизни требовали ее участия, и она невольно отдалась им. Она поверяла счеты с Алпатычем, советовалась с Десалем о племяннике и делала распоряжения и приготовления для своего переезда в Москву.

Natásha remained alone and, from the time Princess Mary began making preparations for departure, held aloof from her too.

Наташа оставалась одна и с тех пор, как княжна Марья стала заниматься приготовлениями к отъезду, избегала и ее.

Princess Mary asked the countess to let Natásha go with her to Moscow, and both parents gladly accepted this offer, for they saw their daughter losing strength every day and thought that a change of scene and the advice of Moscow doctors would be good for her.

Княжна Марья предложила графине отпустить с собой Наташу в Москву, и мать и отец радостно согласились на это предложение, с каждым днем замечая упадок физических сил дочери и полагая для нее полезным и перемену места, и помощь московских врачей.

“I am not going anywhere,” Natásha replied when this was proposed to her. “Do please just leave me alone!” And she ran out of the room, with difficulty refraining from tears of vexation and irritation rather than of sorrow.

— Я никуда не поеду, — отвечала Наташа, когда ей сделали это предложение, — только пожалуста оставьте меня, — сказала она и выбежала из комнаты, с трудом удерживая слезы, не столько горя, сколько досады и озлобления.

After she felt herself deserted by Princes Mary and alone in her grief, Natásha spent most of the time in her room by herself, sitting huddled up feet and all in the corner of the sofa, tearing and twisting something with her slender nervous fingers and gazing intently and fixedly at whatever her eyes chanced to fall on. This solitude exhausted and tormented her but she was in absolute need of it. As soon as anyone entered she got up quickly, changed her position and expression, and picked up a book or some sewing, evidently waiting impatiently for the intruder to go.

После того как она почувствовала себя покинутою княжной Марьей и одинокою в своем горе, Наташа большую часть времени, одна в своей комнате, сидела с ногами в углу дивана и что-нибудь разрывая или переминая своими тонкими, напряженными пальцами, упорным неподвижным взглядом смотрела на то, на чем останавливались глаза. Уединение это изнуряло, мучило ее; но оно было для нее необходимо. Как только кто-нибудь входил к ней, она быстро вставала, изменяла положение и выражение взгляда и бралась за книгу или шитье, очевидно с нетерпением ожидая ухода того, кто помешал ей.

She felt all the time as if she might at any moment penetrate that on which—with a terrible questioning too great for her strength—her spiritual gaze was fixed.

Ей всё казалось, что она вот-вот сейчас поймет, проникнет то, на что с страшным, непосильным ей вопросом устремлен был ее душевный взгляд.

One day toward the end of December Natásha, pale and thin, dressed in a black woolen gown, her plaited hair negligently twisted into a knot, was crouched feet and all in the corner of her sofa, nervously crumpling and smoothing out the end of her sash while she looked at a corner of the door.

В конце декабря, в черном, шерстяном платье, с небрежно связанною пучком косой, худая и бледная Наташа сидела с ногами в углу дивана, напряженно комкая и распуская концы пояса, и смотрела на угол двери.

She was gazing in the direction in which he had gone—to the other side of life. And that other side of life, of which she had never before thought and which had formerly seemed to her so far away and improbable, was now nearer and more akin and more comprehensible than this side of life, where everything was either emptiness and desolation or suffering and indignity.

Она смотрела туда, куда ушел он, на ту сторону жизни. И та сторона жизни, о которой она прежде никогда не думала, которая прежде ей казалась такою далекою и невероятною, теперь была ей ближе и роднее, понятнее, чем эта сторона жизни, в которой всё было или пустота и разрушение, или страдание и оскорбление.

She was gazing where she knew him to be; but she could not imagine him otherwise than as he had been here. She now saw him again as he had been at Mytíshchi, at Tróitsa, and at Yaroslávl.

Она смотрела туда, где она знала, что был он; но она не могла его видеть иначе как таким, каким он был здесь. Она видела его опять таким же, каким он был в Мытищах, у Троицы, в Ярославле.

She saw his face, heard his voice, repeated his words and her own, and sometimes devised other words they might have spoken.

Она видела его лицо, слышала его голос и повторяла его слова и свои слова, сказанные ему, и иногда придумывала за себя и за него новые слова, которые тогда могли быть сказаны.

There he is lying back in an armchair in his velvet cloak, leaning his head on his thin pale hand. His chest is dreadfully hollow and his shoulders raised. His lips are firmly closed, his eyes glitter, and a wrinkle comes and goes on his pale forehead. One of his legs twitches just perceptibly, but rapidly. Natásha knows that he is struggling with terrible pain. “What is that pain like? Why does he have that pain? What does he feel? How does it hurt him?” thought Natásha. He noticed her watching him, raised his eyes, and began to speak seriously:

Вот он лежит на кресле в своей бархатной шубке, облокотив голову на худую бледную руку. Грудь его страшно низка и плечи подняты. Губы твердо сжаты, глаза блестят и на бледном лбу вспрыгивает и исчезает морщина. Одна нога его чуть заметно быстро дрожит. Наташа знает, что он борется с мучительною болью. «Чтò такое эта боль? Зачем боль? Чтò он чувствует? Как у него болит!» думает Наташа. Он заметил ее вниманье, поднял глаза и, не улыбаясь, стал говорить.

“One thing would be terrible,” said he: “to bind oneself forever to a suffering man. It would be continual torture.” And he looked searchingly at her. Natásha as usual answered before she had time to think what she would say. She said: “This can’t go on—it won’t. You will get well—quite well.”

«Одно ужасно», сказал он: «это связать себя навеки с страдающим человеком. Это вечное мученье». И он испытующим взглядом посмотрел на нее. Наташа, как и всегда, ответила тогда прежде, чем успела подумать о том, чтò она отвечает, она сказала: «это не может так продолжаться, этого не будет, вы будете здоровы — совсем».

She now saw him from the commencement of that scene and relived what she had then felt. She recalled his long sad and severe look at those words and understood the meaning of the rebuke and despair in that protracted gaze.

Она теперь снова видела его и переживала теперь всё то, чтò она чувствовала тогда. Она вспомнила продолжительный, грустный, строгий взгляд его при этих словах и поняла значение упрека и отчаяния этого продолжительного взгляда.

“I agreed,” Natásha now said to herself, “that it would be dreadful if he always continued to suffer. I said it then only because it would have been dreadful for him, but he understood it differently. He thought it would be dreadful for me. He then still wished to live and feared death. And I said it so awkwardly and stupidly! I did not say what I meant. I thought quite differently. Had I said what I thought, I should have said: even if he had to go on dying, to die continually before my eyes, I should have been happy compared with what I am now. Now there is nothing... nobody. Did he know that? No, he did not and never will know it. And now it will never, never be possible to put it right.” And now he again seemed to be saying the same words to her, only in her imagination Natásha this time gave him a different answer. She stopped him and said: “Terrible for you, but not for me! You know that for me there is nothing in life but you, and to suffer with you is the greatest happiness for me,” and he took her hand and pressed it as he had pressed it that terrible evening four days before his death. And in her imagination she said other tender and loving words which she might have said then but only spoke now: “I love thee!... thee! I love, love...” she said, convulsively pressing her hands and setting her teeth with a desperate effort....

«Я согласилась», говорила себе теперь Наташа, «что было бы ужасно, если б он остался всегда страдающим. Я сказала это тогда так только, потому что для него это было бы ужасно, а он понял это иначе. Он подумал, что это для меня ужасно бы было. Он тогда еще хотел жить — боялся смерти. И я так грубо, глупо сказала ему. Я не думала этого. Я думала совсем другое. Если б я сказала то, чтò думала, я бы сказала: пускай бы он умирал, всё время умирал бы перед моими глазами, я была бы счастлива в сравнении с тем, чтò я теперь. Теперь... Ничего, никого нет. Знал ли он это? Нет. Не знал и никогда не узнает. И теперь никогда, никогда уже нельзя поправить этого». И опять он говорил ей те же слова, но теперь в воображении своем Наташа отвечала ему иначе. Она останавливала его и говорила: «ужасно для вас, но не для меня. Вы знайте, что мне без вас нет ничего в жизни, и страдать с вами для меня лучшее счастие». И он брал ее руку и жал ее так, как он жал ее в тот страшный вечер, за четыре дня перед смертию. И в воображении своем она говорила ему еще другие нежные, любовные речи, которые она могла бы сказать тогда. «Я люблю тебя... тебя... люблю, люблю...», говорила она, судорожно сжимая руки, стискивая зубы с ожесточенным усилием.

She was overcome by sweet sorrow and tears were already rising in her eyes; then she suddenly asked herself to whom she was saying this. Again everything was shrouded in hard, dry perplexity, and again with a strained frown she peered toward the world where he was. And now, now it seemed to her she was penetrating the mystery.... But at the instant when it seemed that the incomprehensible was revealing itself to her a loud rattle of the door handle struck painfully on her ears. Dunyásha, her maid, entered the room quickly and abruptly with a frightened look on her face and showing no concern for her mistress.

И сладкое горе охватывало ее и слезы уже выступали в глаза, но вдруг она спрашивала себя: кому она говорит это? Где он и кто он теперь? И опять всё застилалось сухим, жестким недоумением и опять, напряженно сдвинув брови, она вглядывалась туда, где он был. И вот-вот, ей казалось, она проникает тайну... Но в ту минуту, как уж ей открывалось, казалось, непонятное, громкий стук ручки замка двери болезненно поразил ее слух. Быстро и неосторожно, с испуганным, незанятым ею выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша.

“Come to your Papa at once, please!” said she with a strange, excited look. “A misfortune... about Peter Ilýnich... a letter,” she finished with a sob.

— Пожалуйте к папаше, скорее, — сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. — Несчастье, о Петре Ильиче... письмо, — всхлипнув проговорила она.