Besides a feeling of aloofness from everybody Natásha was feeling a special estrangement from the members of her own family. All of them—her father, mother, and Sónya—were so near to her, so familiar, so commonplace, that all their words and feelings seemed an insult to the world in which she had been living of late, and she felt not merely indifferent to them but regarded them with hostility. She heard Dunyásha’s words about Peter Ilýnich and a misfortune, but did not grasp them.
Кроме общего чувства отчуждения от всех людей, Наташа в это время испытывала особенное чувство отчуждения от лиц своей семьи. Все свои: отец, мать, Соня, были так ей близки, привычны, так будничны, что все их слова, чувства казались ей оскорблением того мира, в котором она жила последнее время, и она не только была равнодушна, но враждебно смотрела на них. Она слышала слова Дуняши, о Петре Ильиче, о несчастии, но не поняла их.
“What misfortune? What misfortune can happen to them? They just live their own old, quiet, and commonplace life,” thought Natásha.
«Какое там у них несчастие, какое может быть несчастие? У них всё свое старое, привычное и покойное», мысленно сказала Наташа.
As she entered the ballroom her father was hurriedly coming out of her mother’s room. His face was puckered up and wet with tears. He had evidently run out of that room to give vent to the sobs that were choking him. When he saw Natásha he waved his arms despairingly and burst into convulsively painful sobs that distorted his soft round face.
Когда она вошла в залу, отец быстро выходил из комнаты графини. Лицо его было сморщено и мокро от слез. Он видимо выбежал из той комнаты, чтобы дать волю давившим его рыданиям. Увидав Наташу, он отчаянно взмахнул руками и разразился болезненно судорожными всхлипываниями, исказившими его круглое, мягкое лицо.
“Pe... Pétya... Go, go, she... is calling...” and weeping like a child and quickly shuffling on his feeble legs to a chair, he almost fell into it, covering his face with his hands.
— Пе... Петя... Поди, поди, она... она... зовет... — И он, рыдая как дитя, быстро семеня ослабевшими ногами, подошел к стулу и упал почти на него, закрыв лицо руками.
Suddenly an electric shock seemed to run through Natásha’s whole being. Terrible anguish struck her heart, she felt a dreadful ache as if something was being torn inside her and she were dying. But the pain was immediately followed by a feeling of release from the oppressive constraint that had prevented her taking part in life. The sight of her father, the terribly wild cries of her mother that she heard through the door, made her immediately forget herself and her own grief. She ran to her father, but he feebly waved his arm, pointing to her mother’s door. Princess Mary, pale and with quivering chin, came out from that room and taking Natásha by the arm said something to her. Natásha neither saw nor heard her. She went in with rapid steps, pausing at the door for an instant as if struggling with herself, and then ran to her mother.
Вдруг как будто электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе. Она подбежала к отцу, но он, бессильно махая рукой, указывал на дверь матери. Княжна Марья, бледная, с дрожащею нижнею челюстью, вышла из двери и взяла Наташу за руку, говоря ей что-то. Наташа не видела, не слышала ее. Она быстрыми шагами вошла в дверь, остановилась на мгновение, как бы в борьбе с самой собой, и подбежала к матери.
The countess was lying in an armchair in a strange and awkward position, stretching out and beating her head against the wall. Sónya and the maids were holding her arms.
Графиня лежала на кресле, странно-неловко вытягиваясь, и билась головой об стену. Соня и девушки держали ее за руки.
“Natásha! Natásha!...” cried the countess. “It’s not true... it’s not true... He’s lying... Natásha!” she shrieked, pushing those around her away. “Go away, all of you; it’s not true! Killed!... ha, ha, ha!... It’s not true!”
— Наташу, Наташу!.. — кричала графиня. — Неправда, неправда... Он лжет... Наташу! — кричала она, отталкивая от себя окружающих. — Подите прочь все, неправда! Убили!.. ха ха ха!.. неправда!
Natásha put one knee on the armchair, stooped over her mother, embraced her, and with unexpected strength raised her, turned her face toward herself, and clung to her.
Наташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, обняла ее, с неожиданною силой, подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней.
“Mummy!... darling!... I am here, my dearest Mummy,” she kept on whispering, not pausing an instant.
— Маменька!.. голубчик!.. Я тут, друг мой. Маменька, — шептала она ей, не замолкая ни на секунду.
She did not let go of her mother but struggled tenderly with her, demanded a pillow and hot water, and unfastened and tore open her mother’s dress.
Она не выпускала матери, нежно боролась с ней, требовала подушки, воды, расстегивала и разрывала платье на матери.
“My dearest darling... Mummy, my precious!...” she whispered incessantly, kissing her head, her hands, her face, and feeling her own irrepressible and streaming tears tickling her nose and cheeks.
— Друг мой, голубушка... Маменька... душенька, — не переставая шептала она, целуя ее голову, руки, лицо и чувствуя, как неудержимо, ручьями, щекоча ей нос и щеки, текли ее слезы.
The countess pressed her daughter’s hand, closed her eyes, and became quiet for a moment. Suddenly she sat up with unaccustomed swiftness, glanced vacantly around her, and seeing Natásha began to press her daughter’s head with all her strength. Then she turned toward her daughter’s face which was wincing with pain and gazed long at it.
Графиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение. Вдруг она с непривычною быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.
“Natásha, you love me?” she said in a soft trustful whisper. “Natásha, you would not deceive me? You’ll tell me the whole truth?”
— Наташа, ты меня любишь, — сказала она тихим, доверчивым шопотом. — Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?
Natásha looked at her with eyes full of tears and in her look there was nothing but love and an entreaty for forgiveness.
Наташа смотрела на нее налитыми слезами глазами и в глазах и в лице ее была только мольба о прощении и любви.
“My darling Mummy!” she repeated, straining all the power of her love to find some way of taking on herself the excess of grief that crushed her mother.
— Друг мой, маменька, — повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как-нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя.
And again in a futile struggle with reality her mother, refusing to believe that she could live when her beloved boy was killed in the bloom of life, escaped from reality into a world of delirium.
И опять в бессильной борьбе с действительностью, мать, отказываясь верить в то, что она могла жить, когда был убит цветущий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительности в мире безумия.
Natásha did not remember how that day passed nor that night, nor the next day and night. She did not sleep and did not leave her mother. Her persevering and patient love seemed completely to surround the countess every moment, not explaining or consoling, but recalling her to life. During the third night the countess kept very quiet for a few minutes, and Natásha rested her head on the arm of her chair and closed her eyes, but opened them again on hearing the bedstead creak. The countess was sitting up in bed and speaking softly.
Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день и следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. На третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на ручку кресла. Кровать скрипнула, Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.
“How glad I am you have come. You are tired. Won’t you have some tea?” Natásha went up to her. “You have improved in looks and grown more manly,” continued the countess, taking her daughter’s hand.
— Как я рада, что ты приехал. Ты устал, хочешь чаю? — Наташа подошла к ней. — Ты похорошел и возмужал, — продолжала графиня, взяв дочь за руку.
“Mamma! What are you saying...”
— Маменька, чтò вы говорите!..
“Natásha, he is no more, no more!” And embracing her daughter, the countess began to weep for the first time.
— Наташа, его нет, нет больше! — И, обняв дочь, в первый раз графиня начала плакать.