Princess Mary postponed her departure. Sónya and the count tried to replace Natásha but could not. They saw that she alone was able to restrain her mother from unreasoning despair. For three weeks Natásha remained constantly at her mother’s side, sleeping on a lounge chair in her room, making her eat and drink, and talking to her incessantly because the mere sound of her tender, caressing tones soothed her mother.
Княжна Марья отложила свой отъезд. Соня, граф старались заменить Наташу, но не могли. Они видели, что она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния. Три недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила, кормила ее и, не переставая, говорила с ней, говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокоивал графиню.
The mother’s wounded spirit could not heal. Pétya’s death had torn from her half her life. When the news of Pétya’s death had come she had been a fresh and vigorous woman of fifty, but a month later she left her room a listless old woman taking no interest in life. But the same blow that almost killed the countess, this second blow, restored Natásha to life.
Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежею и бодрою пятидесятилетнею женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвою и не принимающею участия в жизни — старухой. Но та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни.
A spiritual wound produced by a rending of the spiritual body is like a physical wound and, strange as it may seem, just as a deep wound may heal and its edges join, physical and spiritual wounds alike can yet heal completely only as the result of a vital force from within.
Душевная рана, происходящая от разрыва духовного существа, как ни странно это кажется, понемногу закрывается, точно так же, как и рана физическая. И после того как глубокая рана зажила и кажется сошедшеюся своими краями, рана душевная, как и физическая, заживает только изнутри выпирающею силой жизни.
Natásha’s wound healed in that way. She thought her life was ended, but her love for her mother unexpectedly showed her that the essence of life—love—was still active within her. Love awoke and so did life.
Так же зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена. Но вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни — любовь — еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь.
Prince Andrew’s last days had bound Princess Mary and Natásha together; this new sorrow brought them still closer to one another. Princess Mary put off her departure, and for three weeks looked after Natásha as if she had been a sick child. The last weeks passed in her mother’s bedroom had strained Natásha’s physical strength.
Последние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их. Княжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей. Последние недели, проведенные Наташей в комнате матери, надорвали ее физические силы.
One afternoon noticing Natásha shivering with fever, Princess Mary took her to her own room and made her lie down on the bed. Natásha lay down, but when Princess Mary had drawn the blinds and was going away she called her back.
Однажды в середине дня княжна Марья, заметив, что Наташа дрожит в лихорадочном ознобе, увела ее к себе и уложила на своей постели. Наташа легла, но когда княжна Марья, опустив сторы, хотела выйти, Наташа подозвала ее к себе.
“I don’t want to sleep, Mary, sit by me a little.”
— Мне не хочется спать. Мари, посиди со мной.
“You are tired—try to sleep.”
— Ты устала — постарайся заснуть.
“No, no. Why did you bring me away? She will be asking for me.”
— Нет, нет. Зачем ты увела меня? Она спросит.
“She is much better. She spoke so well today,” said Princess Mary.
— Ей гораздо лучше. Она нынче так хорошо говорила, — сказала княжна Марья.
Natásha lay on the bed and in the semidarkness of the room scanned Princess Mary’s face.
Наташа лежала в постели и в полутьме комнаты рассматривала лицо княжны Марьи.
“Is she like him?” thought Natásha. “Yes, like and yet not like. But she is quite original, strange, new, and unknown. And she loves me. What is in her heart? All that is good. But how? What is her mind like? What does she think about me? Yes, she is splendid!”
«Похожа она на него?» — думала Наташа. «Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная. И она любит меня. Чтò у ней на душе? Всё доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная».
“Mary,” she said timidly, drawing Princess Mary’s hand to herself, “Mary, you mustn’t think me wicked. No? Mary darling, how I love you! Let us be quite, quite friends.”
— Маша, — сказала она, робко притянув к себе ее руку. — Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями.
And Natásha, embracing her, began kissing her face and hands, making Princess Mary feel shy but happy by this demonstration of her feelings.
И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи.
From that day a tender and passionate friendship such as exists only between women was established between Princess Mary and Natásha. They were continually kissing and saying tender things to one another and spent most of their time together. When one went out the other became restless and hastened to rejoin her. Together they felt more in harmony with one another than either of them felt with herself when alone. A feeling stronger than friendship sprang up between them; an exclusive feeling of life being possible only in each other’s presence.
С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. — Они беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе. Если одна выходила, то другая была беспокойна и спешила присоединиться к ней. Они вдвоем чувствовали бòльшее согласие между собой, чем порознь, каждая сама с собою. Между ними установилось чувство сильнейшее, чем дружба: это было исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга.
Sometimes they were silent for hours; sometimes after they were already in bed they would begin talking and go on till morning. They spoke most of what was long past. Princess Mary spoke of her childhood, of her mother, her father, and her daydreams; and Natásha, who with a passive lack of understanding had formerly turned away from that life of devotion, submission, and the poetry of Christian self-sacrifice, now feeling herself bound to Princess Mary by affection, learned to love her past too and to understand a side of life previously incomprehensible to her. She did not think of applying submission and self-abnegation to her own life, for she was accustomed to seek other joys, but she understood and loved in another those previously incomprehensible virtues. For Princess Mary, listening to Natásha’s tales of childhood and early youth, there also opened out a new and hitherto uncomprehended side of life: belief in life and its enjoyment.
Иногда они молчали целые часы; иногда, уже лежа в постелях, они начинали говорить и говорили до утра. Они говорили большею частию о давнем прошедшем. Княжна Марья рассказывала про свое детство, про свою мать, про своего отца, про свои мечтания; и Наташа, прежде с спокойным непониманием отворачивавшаяся от этой жизни преданности, покорности, от поэзии христианского самоотвержения, теперь, чувствуя себя связанною любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и поняла непонятную ей прежде сторону жизни. Она не думала прилагать к своей жизни покорность и самоотвержение, потому что она привыкла искать других радостей, но она поняла и полюбила в другой эту прежде непонятную ей добродетель. Для княжны Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже открылась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслаждения жизни.
Just as before, they never mentioned him so as not to lower (as they thought) their exalted feelings by words; but this silence about him had the effect of making them gradually begin to forget him without being conscious of it.
Они всё точно так же не говорили про него с тем, чтобы не нарушать словами, как им казалось, той высоты чувства, которая была в них, а это умолчание о нем делало то, что понемногу, не веря этому, они забывали его.
Natásha had grown thin and pale and physically so weak that they all talked about her health, and this pleased her. But sometimes she was suddenly overcome by fear not only of death but of sickness, weakness, and loss of good looks, and involuntarily she examined her bare arm carefully, surprised at its thinness, and in the morning noticed her drawn and, as it seemed to her, piteous face in her glass. It seemed to her that things must be so, and yet it was dreadfully sad.
Наташа похудела, побледнела и физически так стала слаба, что все постоянно говорили о ее здоровье, и ей это приятно было. Но иногда на нее неожиданно находил не только страх смерти, но страх болезни, слабости, потери красоты, и невольно она иногда внимательно разглядывала свою голую руку, удивляясь на худобу, или заглядывалась по утрам в зеркало на свое вытянувшееся, жалкое, как ей казалось, лицо. Ей казалось, что это так должно быть и вместе с тем становилось страшно и грустно.
One day she went quickly upstairs and found herself out of breath. Unconsciously she immediately invented a reason for going down, and then, testing her strength, ran upstairs again, observing the result.
Один раз она скоро взошла наверх и тяжело запыхалась. Тотчас же невольно она придумала себе дело внизу и оттуда вбежала опять вверх, пробуя силы и наблюдая за собой.
Another time when she called Dunyásha her voice trembled, so she called again—though she could hear Dunyásha coming—called her in the deep chest tones in which she had been wont to sing, and listened attentively to herself.
Другой раз она позвала Дуняшу и голос ее задребезжал. Она еще раз кликнула ее, несмотря на то, что она слышала ее шаги, — кликнула тем грудным голосом, которым она певала, и прислушалась к нему.
She did not know and would not have believed it, but beneath the layer of slime that covered her soul and seemed to her impenetrable, delicate young shoots of grass were already sprouting, which taking root would so cover with their living verdure the grief that weighed her down that it would soon no longer be seen or noticed. The wound had begun to heal from within.
Она не знала этого, не поверила бы, но под казавшимся ей непроницаемым слоем ила, застлавшим ее душу, уже пробивались тонкие, нежные молодые иглы травы, которые должны были укорениться и так застлать своими жизненными побегами задавившее ее горе, что его скоро будет не видно и не заметно. Рана заживала изнутри.
At the end of January Princess Mary left for Moscow, and the count insisted on Natásha’s going with her to consult the doctors.
В конце января княжна Марья уехала в Москву и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами.