The Fifth company was bivouacking at the very edge of the forest. A huge campfire was blazing brightly in the midst of the snow, lighting up the branches of trees heavy with hoarfrost.
Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костер ярко горел посреди снега, освещая отягченные инеем ветви деревьев.
About midnight they heard the sound of steps in the snow of the forest, and the crackling of dry branches.
В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги по снегу и хряск сучьев.
“A bear, lads,” said one of the men. They all raised their heads to listen, and out of the forest into the bright firelight stepped two strangely clad human figures clinging to one another.
— Ребята, ведмедь, — сказал один солдат. Все подняли головы; прислушались, и из леса, в яркий свет костра, выступили две, держащиеся друг за друга, странно одетые человеческие фигуры.
These were two Frenchmen who had been hiding in the forest. They came up to the fire, hoarsely uttering something in a language our soldiers did not understand. One was taller than the other; he wore an officer’s hat and seemed quite exhausted. On approaching the fire he had been going to sit down, but fell. The other, a short sturdy soldier with a shawl tied round his head, was stronger. He raised his companion and said something, pointing to his mouth. The soldiers surrounded the Frenchmen, spread a greatcoat on the ground for the sick man, and brought some buckwheat porridge and vodka for both of them.
Это были два, прятавшиеся в лесу, француза. Хрипло говоря что-то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом в офицерской шляпе и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что-то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.
The exhausted French officer was Ramballe and the man with his head wrapped in the shawl was Morel, his orderly.
Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязанный платком был его денщик Морель.
When Morel had drunk some vodka and finished his bowl of porridge he suddenly became unnaturally merry and chattered incessantly to the soldiers, who could not understand him. Ramballe refused food and resting his head on his elbow lay silent beside the campfire, looking at the Russian soldiers with red and vacant eyes. Occasionally he emitted a long-drawn groan and then again became silent. Morel, pointing to his shoulders, tried to impress on the soldiers the fact that Ramballe was an officer and ought to be warmed. A Russian officer who had come up to the fire sent to ask his colonel whether he would not take a French officer into his hut to warm him, and when the messenger returned and said that the colonel wished the officer to be brought to him, Ramballe was told to go. He rose and tried to walk, but staggered and would have fallen had not a soldier standing by held him up.
Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг болезненно развеселился и начал, не переставая, говорить что-то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча лежал на локте у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер, и что его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмет ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передали, чтоб он шел. Он встал и хотел итти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.
“You won’t do it again, eh?” said one of the soldiers, winking and turning mockingly to Ramballe.
— Чтò? Не будешь? — насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.
“Oh, you fool! Why talk rubbish, lout that you are—a real peasant!” came rebukes from all sides addressed to the jesting soldier. They surrounded Ramballe, lifted him on the crossed arms of two soldiers, and carried him to the hut. Ramballe put his arms around their necks while they carried him and began wailing plaintively:
— Э, дурак! Что врешь нескладно! То-то мужик, право мужик, — послышались с разных сторон упреки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и когда его понесли, жалобно заговорил:
“Oh, you fine fellows, my kind, kind friends! These are men! Oh, my brave, kind friends,” and he leaned his head against the shoulder of one of the men like a child.
— Oh, mes braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voilà des hommes! oh mes braves, mes bons amis! — и как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.
Meanwhile Morel was sitting in the best place by the fire, surrounded by the soldiers.
Между тем Морель сидел на лучшем месте, окруженный солдатами.
Morel, a short sturdy Frenchman with inflamed and streaming eyes, was wearing a woman’s cloak and had a shawl tied woman fashion round his head over his cap. He was evidently tipsy, and was singing a French song in a hoarse broken voice, with an arm thrown round the nearest soldier. The soldiers simply held their sides as they watched him.
Морель, маленький, коренастый француз, с воспаленными, слезившимися глазами, обвязанный по-бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубёнку. Он, видимо захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, перерывающимся голосом французскую песню. Солдаты держались за бока, глядя на него.
“Now then, now then, teach us how it goes! I’ll soon pick it up. How is it?” said the man—a singer and a wag—whom Morel was embracing.
— Ну-ка, ну-ка, научи, как? Я живо перейму. Как?.. — говорил шутник песенник, которого обнимал Морель.
“Vive Henri Quatre! Vive ce roi valiant!” sang Morel, winking. “Ce diable à quatre...” * * “Long live Henry the Fourth, that valiant king! That rowdy devil.”
Vive Henri quatre, Vive ce roi vaillant! Пропел Морель, подмигивая глазом. Ce diable à quatre...
“Vivarika! Vif-seruvaru! Sedyablyaka!” repeated the soldier, flourishing his arm and really catching the tune.
— Виварикà! Виф серувару! сидяблякà... — повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
“Bravo! Ha, ha, ha!” rose their rough, joyous laughter from all sides. Morel, wrinkling up his face, laughed too.
— Вишь ловко! Го-го-го-го-го!.. — поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
“Well, go on, go on!”
— Ну, валяй еще, еще!
“Qui eut le triple talent, De boire, de battre, Et d’être un vert galant.” * * Who had a triple talent For drinking, for fighting, And for being a gallant old boy...
Qui eut le triple talent, De boire, de battre Et d’être un vert galant....
“It goes smoothly, too. Well, now, Zaletáev!”
— A ведь тоже складно. — Ну, ну, Залетаев!..
“Ke...” Zaletáev, brought out with effort: “ke-e-e-e,” he drawled, laboriously pursing his lips, “le-trip-ta-la-de-bu-de-ba, e de-tra-va-ga-la” he sang.
— Кю... — с усилием выговорил Залетаев. — Кью-ю-ю... — вытянул он, старательно оттопырив губы, — летриптала, де бу де ба и детравагала, — пропел он.
“Fine! Just like the Frenchie! Oh, ho ho! Do you want some more to eat?”
— Ай, важно! Вот так хранцуз! ой... го-го-го-го! — Чтό ж, еще есть хочешь?
“Give him some porridge: it takes a long time to get filled up after starving.”
— Дай ему каши-то; ведь не скоро наестся с голоду-то.
They gave him some more porridge and Morel with a laugh set to work on his third bowl. All the young soldiers smiled gaily as they watched him. The older men, who thought it undignified to amuse themselves with such nonsense, continued to lie at the opposite side of the fire, but one would occasionally raise himself on an elbow and glance at Morel with a smile.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
“They are men too,” said one of them as he wrapped himself up in his coat. “Even wormwood grows on its own root.”
— Тоже люди, — сказал один из них, уворачиваясь в шинель. — И полынь на своем кореню растет.
“O Lord, O Lord! How starry it is! Tremendous! That means a hard frost....” They all grew silent. The stars, as if knowing that no one was looking at them, began to disport themselves in the dark sky: now flaring up, now vanishing, now trembling, they were busy whispering something gladsome and mysterious to one another.
— Оо! Господи, Господи! Как звездно, страсть! К морозу... — И всё затихло. Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем-то радостном, но таинственном, перешептывались между собой.