The French army melted away at the uniform rate of a mathematical progression; and that crossing of the Berëzina about which so much has been written was only one intermediate stage in its destruction, and not at all the decisive episode of the campaign. If so much has been and still is written about the Berëzina, on the French side this is only because at the broken bridge across that river the calamities their army had been previously enduring were suddenly concentrated at one moment into a tragic spectacle that remained in every memory, and on the Russian side merely because in Petersburg—far from the seat of war—a plan (again one of Pfuel’s) had been devised to catch Napoleon in a strategic trap at the Berëzina River. Everyone assured himself that all would happen according to plan, and therefore insisted that it was just the crossing of the Berëzina that destroyed the French army. In reality the results of the crossing were much less disastrous to the French—in guns and men lost—than Krásnoe had been, as the figures show.
Войска французские равномерно таяли в математически-правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французскою армией, прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки Наполеона в стратегическую западню на реке Березине. Все уверились, что всё будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.
The sole importance of the crossing of the Berëzina lies in the fact that it plainly and indubitably proved the fallacy of all the plans for cutting off the enemy’s retreat and the soundness of the only possible line of action—the one Kutúzov and the general mass of the army demanded—namely, simply to follow the enemy up. The French crowd fled at a continually increasing speed and all its energy was directed to reaching its goal. It fled like a wounded animal and it was impossible to block its path. This was shown not so much by the arrangements it made for crossing as by what took place at the bridges. When the bridges broke down, unarmed soldiers, people from Moscow and women with children who were with the French transport, all—carried on by vis inertiæ—pressed forward into boats and into the ice-covered water and did not surrender.
Единственное значение Березинской переправы заключается в том, что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного, требуемого Кутузовым образа действий, — только следования за неприятелем. Толпа французов бежала с постоянно усиливающеюся силой быстроты, со всею энергией, направленною на достижение цели. Она бежала как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах. Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов, всё под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.
That impulse was reasonable. The condition of fugitives and of pursuers was equally bad. As long as they remained with their own people each might hope for help from his fellows and the definite place he held among them. But those who surrendered, while remaining in the same pitiful plight, would be on a lower level to claim a share in the necessities of life. The French did not need to be informed of the fact that half the prisoners—with whom the Russians did not know what to do—perished of cold and hunger despite their captors’ desire to save them; they felt that it could not be otherwise. The most compassionate Russian commanders, those favorable to the French—and even the Frenchmen in the Russian service—could do nothing for the prisoners. The French perished from the conditions to which the Russian army was itself exposed. It was impossible to take bread and clothes from our hungry and indispensable soldiers to give to the French who, though not harmful, or hated, or guilty, were simply unnecessary. Some Russians even did that, but they were exceptions.
Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно. Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими. Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни. Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали чтó делать, несмотря на всё желание русских спасти, — гибли от холода и голода; они чувствовали, что это не могло быть иначе. Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, сами французы в русской службе, не могли ничего сделать для пленных. Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско. Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтоб отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам. Некоторые и делали это; но это было только исключение.
Certain destruction lay behind the French but in front there was hope. Their ships had been burned, there was no salvation save in collective flight, and on that the whole strength of the French was concentrated.
Назади была верная погибель; впереди была надежда. Корабли были сожжены; не было другого спасения, кроме совокупного бегства, и на это совокупное бегство были устремлены все силы французов.
The farther they fled the more wretched became the plight of the remnant, especially after the Berëzina, on which (in consequence of the Petersburg plan) special hopes had been placed by the Russians, and the keener grew the passions of the Russian commanders, who blamed one another and Kutúzov most of all. Anticipation that the failure of the Petersburg Berëzina plan would be attributed to Kutúzov led to dissatisfaction, contempt, and ridicule, more and more strongly expressed. The ridicule and contempt were of course expressed in a respectful form, making it impossible for him to ask wherein he was to blame. They did not talk seriously to him; when reporting to him or asking for his sanction they appeared to be fulfilling a regrettable formality, but they winked behind his back and tried to mislead him at every turn.
Чем дальше бежали французы, чем жальче были их остатки, в особенности после Березины, на которую, вследствие петербургского плана, возлагались особенные надежды, тем сильнее разгорались страсти русских начальников, обвинявших друг друга и в особенности Кутузова. Полагали, что неудача Березинского петербургского плана будет отнесена к нему, и потому недовольство им, презрение к нему и подтрунивание над ним выражались сильнее и сильнее. Подтрунивание и презрение, само собой разумеется, выражались в почтительной форме, в той форме, при которой Кутузов не мог и спросить, в чем и за что его обвиняют. С ним не говорили серьезно; докладывая ему и спрашивая его разрешения, делали вид исполнения печального обряда, а за спиной его подмигивали и на каждом шагу старались его обманывать.
Because they could not understand him all these people assumed that it was useless to talk to the old man; that he would never grasp the profundity of their plans, that he would answer with his phrases (which they thought were mere phrases) about a “golden bridge,” about the impossibility of crossing the frontier with a crowd of tatterdemalions, and so forth. They had heard all that before. And all he said—that it was necessary to await provisions, or that the men had no boots—was so simple, while what they proposed was so complicated and clever, that it was evident that he was old and stupid and that they, though not in power, were commanders of genius.
Всеми этими людьми, именно потому, что они не могли понимать его, было признано, что со стариком говорить нèчего; что он никогда не поймет всего глубокомыслия их планов; что он будет отвечать свои фразы (им казалось, что это только фразы) о золотом мосте, о том, что за границу нельзя притти с толпой бродяг и т. п. Это всё они уже слышали от него. И всё, что он говорил: например, то, что надо подождать провианта, что люди без сапог, всё это было так просто, а всё, чтó они предлагали, было так сложно и умно, что очевидно было для них, что он был глуп и стар, а они были не властные, гениальные полководцы.
After the junction with the army of the brilliant admiral and Petersburg hero Wittgenstein, this mood and the gossip of the staff reached their maximum. Kutúzov saw this and merely sighed and shrugged his shoulders. Only once, after the affair of the Berëzina, did he get angry and write to Bennigsen (who reported separately to the Emperor) the following letter:
В особенности после соединения армии блестящего адмирала и героя Петербурга Витгенштейна, это настроение и штабная сплетня дошли до высших пределов. Кутузов видел это и, вздыхая, пожимал только плечами. Только один раз, после Березины, он рассердился и написал Бенигсену, доносившему отдельно государю, — следующее письмо:
“On account of your spells of ill health, will your excellency please be so good as to set off for Kalúga on receipt of this, and there await further commands and appointments from His Imperial Majesty.”
«По причине болезненных ваших припадков, извольте, ваше высокопревосходительство, с получения сего, отправиться в Калугу, где и ожидайте дальнейшего повеления и назначения от Его Императорского Величества».
But after Bennigsen’s departure, the Grand Duke Tsarévich Constantine Pávlovich joined the army. He had taken part in the beginning of the campaign but had subsequently been removed from the army by Kutúzov. Now having come to the army, he informed Kutúzov of the Emperor’s displeasure at the poor success of our forces and the slowness of their advance. The Emperor intended to join the army personally in a few days’ time.
Но вслед за отсылкой Бенигсена, к армии приехал великий князь Константин Павлович, делавший начало кампании и удаленный из армии Кутузовым. Теперь великий князь, приехав к армии, сообщил Кутузову о неудовольствии государя императора за слабые успехи наших войск и за медленность движения. Государь император сам на-днях намеревался прибыть к армии.
The old man, experienced in court as well as in military affairs—this same Kutúzov who in August had been chosen commander in chief against the sovereign’s wishes and who had removed the Grand Duke and heir-apparent from the army—who on his own authority and contrary to the Emperor’s will had decided on the abandonment of Moscow, now realized at once that his day was over, that his part was played, and that the power he was supposed to hold was no longer his. And he understood this not merely from the attitude of the court. He saw on the one hand that the military business in which he had played his part was ended and felt that his mission was accomplished; and at the same time he began to be conscious of the physical weariness of his aged body and of the necessity of physical rest.
Старый человек, столь же опытный в придворном деле, как и в военном, тот Кутузов, который в августе того же года был выбран главнокомандующим против воли государя, тот, который удалил наследника и великого князя из армии, тот, который своею властью, в противность воле государя предписал оставление Москвы, этот Кутузов теперь тотчас же понял, что время его кончено, что роль его сыграна и что этой мнимой власти у него уже нет больше. И не по одним придворным отношениям он понял это. С одной стороны он видел, что военное дело, то, в котором он играл свою роль, — кончено, и чувствовал, что его призвание исполнено. С другой стороны, он в то же самое время стал чувствовать физическую усталость в своем старом теле и необходимость физического отдыха.
On the twenty-ninth of November Kutúzov entered Vílna—his “dear Vílna” as he called it. Twice during his career Kutúzov had been governor of Vílna. In that wealthy town, which had not been injured, he found old friends and associations, besides the comforts of life of which he had so long been deprived. And he suddenly turned from the cares of army and state and, as far as the passions that seethed around him allowed, immersed himself in the quiet life to which he had formerly been accustomed, as if all that was taking place and all that had still to be done in the realm of history did not concern him at all.
29-го ноября Кутузов въехал в Вильну, — в свою добрую Вильну, как он говорил. Два раза в свою службу, Кутузов был в Вильне губернатором. В богатой уцелевшей Вильне, кроме удобств жизни, которых так давно уже он был лишен, Кутузов нашел старых друзей и воспоминания. И он, вдруг отвернувшись от всех военных и государственных забот, погрузился в ровную, привычную жизнь на столько, на сколько ему давали покоя страсти, кипевшие вокруг него, как будто всё, чтό совершалось теперь и имело совершиться в историческом мире, нисколько его не касалось.
Chichagóv, one of the most zealous “cutters-off” and “breakers-up,” who had first wanted to effect a diversion in Greece and then in Warsaw but never wished to go where he was sent: Chichagóv, noted for the boldness with which he spoke to the Emperor, and who considered Kutúzov to be under an obligation to him because when he was sent to make peace with Turkey in 1811 independently of Kutúzov, and found that peace had already been concluded, he admitted to the Emperor that the merit of securing that peace was really Kutúzov’s; this Chichagóv was the first to meet Kutúzov at the castle where the latter was to stay. In undress naval uniform, with a dirk, and holding his cap under his arm, he handed Kutúzov a garrison report and the keys of the town. The contemptuously respectful attitude of the younger men to the old man in his dotage was expressed in the highest degree by the behavior of Chichagóv, who knew of the accusations that were being directed against Kutúzov.
Чичагов, один из самых страстных отрезывателей и опрокидывателей, Чичагов, который хотел сначала сделать диверсию в Грецию, а потом в Варшаву, но никак не хотел итти туда, куда ему было велено, Чичагов, известный своею смелостью речи с государем, Чичагов, считавший Кутузова собою облагодетельствованным, потому что, когда он был послан в 11-м году для заключения мира с Турцией, помимо Кутузова, он, убедившись, что мир уже заключен, признал перед государем, что заслуга заключения мира принадлежит Кутузову; этот-то Чичагов первый встретил Кутузова в Вильне у зàмка, в котором должен был остановиться Кутузов. Чичагов в флотском вицмундире, с кортиком, держа фуражку под мышкой, подал Кутузову строевой рапорт и ключи от города. То презрительно-почтительное отношение молодежи к выжившему из ума старику, выражалось в высшей степени во всем обращении Чичагова, знавшего уже обвинения, взводимые на Кутузова.
When speaking to Chichagóv, Kutúzov incidentally mentioned that the vehicles packed with china that had been captured from him at Borísov had been recovered and would be restored to him.
Разговаривая с Чичаговым, Кутузов между прочим сказал ему, что отбитые у него в Борисове экипажи с посудою целы и будут возвращены ему.
“You mean to imply that I have nothing to eat out of.... On the contrary, I can supply you with everything even if you want to give dinner parties,” warmly replied Chichagóv, who tried by every word he spoke to prove his own rectitude and therefore imagined Kutúzov to be animated by the same desire. Kutúzov, shrugging his shoulders, replied with his subtle penetrating smile: “I meant merely to say what I said.”
— C’est pour me dire que je n’ai pas sur quoi manger... Je puis au contraire vous fournir de tout dans le cas même où vous voudriez donner des dîners, — вспыхнув проговорил Чичагов, каждым словом своим желавший доказать свою правоту и потому предполагавший, что и Кутузов был озабочен этим самым. Кутузов улыбнулся своею тонкою проницательною улыбкой и, пожав плечами, отвечал: — Ce n’est que pour vous dire ce que je vous dis.
Contrary to the Emperor’s wish Kutúzov detained the greater part of the army at Vílna. Those about him said that he became extraordinarily slack and physically feeble during his stay in that town. He attended to army affairs reluctantly, left everything to his generals, and while awaiting the Emperor’s arrival led a dissipated life.
В Вильне Кутузов, в противность воле государя, остановил большую часть войск. Кутузов, как говорили его приближенные, необыкновенно опустился и физически ослабел в это свое пребывание в Вильне. Он неохотно занимался делами по армии, предоставлял всё своим генералам и, ожидая государя, предавался рассеянной жизни.
Having left Petersburg on the seventh of December with his suite—Count Tolstóy, Prince Volkónski, Arakchéev, and others—the Emperor reached Vílna on the eleventh, and in his traveling sleigh drove straight to the castle. In spite of the severe frost some hundred generals and staff officers in full parade uniform stood in front of the castle, as well as a guard of honor of the Semënov regiment.
Выехав с своею свитой — графом Толстым, князем Волконским, Аракчеевым и другими, 7-го декабря из Петербурга, государь 11-го декабря приехал в Вильну и в дорожных санях прямо подъехал к зàмку. У зàмка, несмотря на сильный мороз, стояло человек сто генералов и штабных офицеров, в полной парадной форме, и почетный караул Семеновского полка.
A courier who galloped to the castle in advance, in a troyka with three foam-flecked horses, shouted “Coming!” and Konovnítsyn rushed into the vestibule to inform Kutúzov, who was waiting in the hall porter’s little lodge.
Курьер, подскакавший к зàмку, на потной тройке, впереди государя, прокричал: «Едет!» Коновницын бросился в сени доложить Кутузову, дожидавшемуся в маленькой швейцарской комнатке.
A minute later the old man’s large stout figure in full-dress uniform, his chest covered with orders and a scarf drawn round his stomach, waddled out into the porch. He put on his hat with its peaks to the sides and, holding his gloves in his hand and walking with an effort sideways down the steps to the level of the street, took in his hand the report he had prepared for the Emperor.
Через минуту толстая большая фигура старика, в полной парадной форме, со всеми регалиями, покрывавшими грудь, и подтянутым шарфом брюхом, перекачиваясь, вышла на крыльцо. Кутузов надел шляпу по фронту, взял в руки перчатки, и бочком, с трудом, переступая вниз ступеней, сошел с них и взял в руку приготовленный для подачи государю рапорт.
There was running to and fro and whispering; another troyka flew furiously up, and then all eyes were turned on an approaching sleigh in which the figures of the Emperor and Volkónski could already be descried.
Беготня, шопот, еще отчаянно пролетевшая тройка, и все глаза устремились на подскакивающие сани, в которых уже видны были фигуры государя и Волконского.
From the habit of fifty years all this had a physically agitating effect on the old general. He carefully and hastily felt himself all over, readjusted his hat, and pulling himself together drew himself up and, at the very moment when the Emperor, having alighted from the sleigh, lifted his eyes to him, handed him the report and began speaking in his smooth, ingratiating voice.
Всё это по 50-тилетней привычке физически тревожно подействовало на старого генерала; он озабоченно торопливо ощупал себя, поправил шляпу и в раз, в ту минуту как государь, выйдя из саней, поднял к нему глаза, подбодрившись и вытянувшись, подал рапорт и стал говорить своим мерным, заискивающим голосом.
The Emperor with a rapid glance scanned Kutúzov from head to foot, frowned for an instant, but immediately mastering himself went up to the old man, extended his arms and embraced him. And this embrace too, owing to a long-standing impression related to his innermost feelings, had its usual effect on Kutúzov and he gave a sob.
Государь быстрым взглядом окинул Кутузова с головы до ног, на мгновенье нахмурился, но тотчас же, преодолев себя, подошел, и, расставив руки, обнял старого генерала. Опять по старому, привычному впечатлению и по отношению к задушевной мысли его, объятие это, как и обыкновенно, подействовало на Кутузова: он всхлипнул.
The Emperor greeted the officers and the Semënov guard, and again pressing the old man’s hand went with him into the castle.
Государь поздоровался с офицерами, с Семеновским караулом и, пожав еще раз за руку старика, пошел с ним в зàмок.
When alone with the field marshal the Emperor expressed his dissatisfaction at the slowness of the pursuit and at the mistakes made at Krásnoe and the Berëzina, and informed him of his intentions for a future campaign abroad. Kutúzov made no rejoinder or remark. The same submissive, expressionless look with which he had listened to the Emperor’s commands on the field of Austerlitz seven years before settled on his face now.
Оставшись наедине с фельдмаршалом, государь высказал ему свое неудовольствие за медленность преследования, за ошибки в Красном и на Березине и сообщил свои соображения о будущем походе за-границу. Кутузов не делал ни возражений, ни замечаний. То самое покорное и бессмысленное выражение, с которым он, семь лет тому назад, выслушивал приказания государя на Аустерлицком поле, установилось теперь на его лице.
When Kutúzov came out of the study and with lowered head was crossing the ballroom with his heavy waddling gait, he was arrested by someone’s voice saying:
Когда Кутузов вышел из кабинета и своею тяжелою, ныряющею походкой, опустив голову, пошел по зале, чей-то голос остановил его.
“Your Serene Highness!”
— Ваша светлость, — сказал кто-то.
Kutúzov raised his head and looked for a long while into the eyes of Count Tolstóy, who stood before him holding a silver salver on which lay a small object. Kutúzov seemed not to understand what was expected of him.
Кутузов поднял голову и долго смотрел в глаза графу Толстому, который, с какою-то маленькою вещицей на серебряном блюде, стоял перед ним. Кутузов, казалось, не понимал, чего от него хотели.
Suddenly he seemed to remember; a scarcely perceptible smile flashed across his puffy face, and bowing low and respectfully he took the object that lay on the salver. It was the Order of St. George of the First Class.
Вдруг он как будто вспомнил; чуть заметная улыбка мелькнула на его пухлом лице, и он, низко, почтительно наклонившись, взял предмет, лежавший на блюде. Это был Георгий 1-й степени.