Next day the field marshal gave a dinner and ball which the Emperor honored by his presence. Kutúzov had received the Order of St. George of the First Class and the Emperor showed him the highest honors, but everyone knew of the imperial dissatisfaction with him. The proprieties were observed and the Emperor was the first to set that example, but everybody understood that the old man was blameworthy and good-for-nothing. When Kutúzov, conforming to a custom of Catherine’s day, ordered the standards that had been captured to be lowered at the Emperor’s feet on his entering the ballroom, the Emperor made a wry face and muttered something in which some people caught the words, “the old comedian.”
На другой день были у фельдмаршала обед и бал, которые государь удостоил своим присутствием. Кутузову пожалован Георгий 1-й степени; государь оказывал ему высочайшие почести; но неудовольствие государя против фельдмаршала было известно каждому. Соблюдалось приличие, и государь показывал первый пример этого; но все знали, что старик виноват и никуда не годится. Когда на бале Кутузов, по старой Екатерининской привычке, при входе государя в бальную залу, велел к ногам его повергнуть взятые знамена, государь неприятно поморщился и проговорил слова, в которых некоторые слышали: «старый комедиант».
The Emperor’s displeasure with Kutúzov was specially increased at Vílna by the fact that Kutúzov evidently could not or would not understand the importance of the coming campaign.
Неудовольствие государя против Кутузова усилилось в Вильне в особенности потому, что Кутузов очевидно не хотел или не мог понимать значение предстоящей кампании.
When on the following morning the Emperor said to the officers assembled about him: “You have not only saved Russia, you have saved Europe!” they all understood that the war was not ended.
Когда на другой день утром государь сказал собравшимся у него офицерам — «Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу» — все уже тогда поняли, что война не кончена.
Kutúzov alone would not see this and openly expressed his opinion that no fresh war could improve the position or add to the glory of Russia, but could only spoil and lower the glorious position that Russia had gained. He tried to prove to the Emperor the impossibility of levying fresh troops, spoke of the hardships already endured by the people, of the possibility of failure and so forth.
Один Кутузов не хотел понимать этого и открыто говорил свое мнение о том, что новая война не может улучшить положение и увеличить славу России, а только может ухудшить ее положение и уменьшить ту высшую степень славы, на которой, по его мнению, теперь стояла Россия. Он старался доказать государю невозможность набрания новых войск; говорил о тяжелом положении населений, о возможности неудач и т. п.
This being the field marshal’s frame of mind he was naturally regarded as merely a hindrance and obstacle to the impending war.
При таком настроении, фельдмаршал естественно представлялся только помехой и тормозом предстоящей войны.
To avoid unpleasant encounters with the old man, the natural method was to do what had been done with him at Austerlitz and with Barclay at the beginning of the Russian campaign—to transfer the authority to the Emperor himself, thus cutting the ground from under the commander in chief’s feet without upsetting the old man by informing him of the change.
Для избежания столкновений со стариком, сам собою нашелся выход, состоящий в том, чтобы, как в Аустерлице и как в начале кампании при Барклае, вынуть из-под главнокомандующего, не тревожа его, не объявляя ему о том, ту почву власти, на которой он стоял, и перенести ее к самому государю.
With this object his staff was gradually reconstructed and its real strength removed and transferred to the Emperor. Toll, Konovnítsyn, and Ermólov received fresh appointments. Everyone spoke loudly of the field marshal’s great weakness and failing health.
С этою целью понемногу переформировался штаб, и вся существенная сила штаба Кутузова была уничтожена и перенесена к государю. Толь, Коновницын, Ермолов — получили другие назначения. Все громко говорили, что фельдмаршал стал очень слаб и расстроен здоровьем.
His health had to be bad for his place to be taken away and given to another. And in fact his health was poor.
Ему надо было быть слабым здоровьем, для того чтобы передать свое место тому, кто заступал его. И действительное здоровье его было слабо.
So naturally, simply, and gradually—just as he had come from Turkey to the Treasury in Petersburg to recruit the militia, and then to the army when he was needed there—now when his part was played out, Kutúzov’s place was taken by a new and necessary performer.
Как естественно, и просто, и постепенно явился Кутузов из Турции в казенную палату Петербурга собирать ополчение, и потом в армию, именно тогда, когда он был необходим, точно так же естественно, постепенно и просто теперь, когда роль Кутузова была сыграна, на место его явился новый, требовавшийся деятель.
The war of 1812, besides its national significance dear to every Russian heart, was now to assume another, a European, significance.
Война 1812-го года, кроме своего дорогого русскому сердцу народного значения, должна была иметь другое — европейское.
The movement of peoples from west to east was to be succeeded by a movement of peoples from east to west, and for this fresh war another leader was necessary, having qualities and views differing from Kutúzov’s and animated by different motives.
За движением народов с запада на восток, должно было последовать движение народов с востока на запад, и для этой новой войны нужен был новый деятель, имеющий другие, чем Кутузов, свойства, взгляды, движимый другими побуждениями.
Alexander I was as necessary for the movement of the peoples from east to west and for the refixing of national frontiers as Kutúzov had been for the salvation and glory of Russia.
Александр Первый, для движения народов с востока на запад и для восстановления границ народов, был также необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России.
Kutúzov did not understand what Europe, the balance of power, or Napoleon meant. He could not understand it. For the representative of the Russian people, after the enemy had been destroyed and Russia had been liberated and raised to the summit of her glory, there was nothing left to do as a Russian. Nothing remained for the representative of the national war but to die, and Kutúzov died.
Кутузов не понимал того, чтó значило Европа, равновесие, Наполеон. Он не мог понимать этого. Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен, Россия освобождена и поставлена на высшую степень своей славы, русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер.