It would be difficult to explain why and whither ants whose heap has been destroyed are hurrying: some from the heap dragging bits of rubbish, larvae, and corpses, others back to the heap, or why they jostle, overtake one another, and fight, and it would be equally difficult to explain what caused the Russians after the departure of the French to throng to the place that had formerly been Moscow. But when we watch the ants round their ruined heap, the tenacity, energy, and immense number of the delving insects prove that despite the destruction of the heap, something indestructible, which though intangible is the real strength of the colony, still exists; and similarly, though in Moscow in the month of October there was no government and no churches, shrines, riches, or houses—it was still the Moscow it had been in August. All was destroyed, except something intangible yet powerful and indestructible.
Так же как трудно объяснить для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кучки, одни прочь из кучки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кучку — для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, — так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей, после выхода французов, толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кучки муравьев, несмотря на полное уничтожение кучки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего-то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кучки, — так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святыни, ни богатств, ни домов, была тою же Москвою, какою была в августе. Всё было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого.
The motives of those who thronged from all sides to Moscow after it had been cleared of the enemy were most diverse and personal, and at first for the most part savage and brutal. One motive only they all had in common: a desire to get to the place that had been called Moscow, to apply their activities there.
Побуждения людей, стремившихся со всех сторон в Москву, после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время, большею частью — дикие животные. Одно только побуждение было общее всем, — это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.
Within a week Moscow already had fifteen thousand inhabitants, in a fortnight twenty-five thousand, and so on. By the autumn of 1813 the number, ever increasing and increasing, exceeded what it had been in 1812.
Через неделю в Москве уже было 15 тысяч жителей, через две, было 25 тысяч и т. д. Всё возвышаясь и возвышаясь, число это к осени 1813 года дошло до цифры, превосходящей население 12-го года.
The first Russians to enter Moscow were the Cossacks of Wintzingerode’s detachment, peasants from the adjacent villages, and residents who had fled from Moscow and had been hiding in its vicinity. The Russians who entered Moscow, finding it plundered, plundered it in their turn. They continued what the French had begun. Trains of peasant carts came to Moscow to carry off to the villages what had been abandoned in the ruined houses and the streets. The Cossacks carried off what they could to their camps, and the householders seized all they could find in other houses and moved it to their own, pretending that it was their property.
Первые русские люди, которые вступили в Москву, были казаки отряда Винцингероде, мужики из соседних деревень и бежавшие из Москвы и скрывавшиеся в ее окрестностях жители. Вступившие в разоренную Москву русские, застав ее разграбленною, стали тоже грабить. Они продолжали то, чтó делали французы. Обозы мужиков приезжали в Москву с тем, чтоб увозить по деревням всё, чтó было брошено по разоренным московским домам и улицам. Казаки увозили, чтò могли, в свои ставки; хозяева домов забирали всё то, чтó они находили в других домах, и переносили к себе под предлогом, что это была их собственность.
But the first plunderers were followed by a second and a third contingent, and with increasing numbers plundering became more and more difficult and assumed more definite forms.
Но за первыми грабителями приезжали другие, третьи, и грабеж с каждым днем, по мере увеличения грабителей, становился труднее и труднее и принимал более определенные формы.
The French found Moscow abandoned but with all the organizations of regular life, with diverse branches of commerce and craftsmanship, with luxury, and governmental and religious institutions. These forms were lifeless but still existed. There were bazaars, shops, warehouses, market stalls, granaries—for the most part still stocked with goods—and there were factories and workshops, palaces and wealthy houses filled with luxuries, hospitals, prisons, government offices, churches, and cathedrals. The longer the French remained the more these forms of town life perished, until finally all was merged into one confused, lifeless scene of plunder.
Французы застали хотя Москву и пустую, но со всеми формами органически правильно жившего города, с его различными отправлениями торговли, ремесл, роскоши, государственного управления, религии. Формы эти были безжизненны, но они еще существовали. Были ряды, лавки, магазины, лабазы, базары, — большинство с товарами; были фабрики, ремесленные заведения; были дворцы, богатые дома, наполненные предметами, роскоши; были больницы, остроги, присутственные места, церкви, соборы. Чем долее оставались французы, тем более уничтожались эти формы городской жизни, и под конец всё слилось в одно нераздельное, безжизненное поле грабежа.
The more the plundering by the French continued, the more both the wealth of Moscow and the strength of its plunderers was destroyed. But plundering by the Russians, with which the reoccupation of the city began, had an opposite effect: the longer it continued and the greater the number of people taking part in it the more rapidly was the wealth of the city and its regular life restored.
Грабеж французов, чем больше он продолжался, тем больше разрушал богатства Москвы и силы грабителей. Грабеж русских, с которого началось занятие русскими столицы, чем дольше он продолжался, чем больше было в нем участников, тем быстрее восстановлял богатство Москвы и правильную жизнь города.
Besides the plunderers, very various people, some drawn by curiosity, some by official duties, some by self-interest—house owners, clergy, officials of all kinds, tradesmen, artisans, and peasants—streamed into Moscow as blood flows to the heart.
Кроме грабителей, народ самый разнообразный, влекомый — кто любопытством, кто долгом службы, кто расчетом, — домовладельцы, духовенство, высшие и низшие чиновники, торговцы, ремесленники, мужики — с разных сторон, как кровь к сердцу — приливали к Москве.
Within a week the peasants who came with empty carts to carry off plunder were stopped by the authorities and made to cart the corpses out of the town. Other peasants, having heard of their comrades’ discomfiture, came to town bringing rye, oats, and hay, and beat down one another’s prices to below what they had been in former days. Gangs of carpenters hoping for high pay arrived in Moscow every day, and on all sides logs were being hewn, new houses built, and old, charred ones repaired. Tradesmen began trading in booths. Cookshops and taverns were opened in partially burned houses. The clergy resumed the services in many churches that had not been burned. Donors contributed Church property that had been stolen. Government clerks set up their baize-covered tables and their pigeonholes of documents in small rooms. The higher authorities and the police organized the distribution of goods left behind by the French. The owners of houses in which much property had been left, brought there from other houses, complained of the injustice of taking everything to the Faceted Palace in the Krémlin; others insisted that as the French had gathered things from different houses into this or that house, it would be unfair to allow its owner to keep all that was found there. They abused the police and bribed them, made out estimates at ten times their value for government stores that had perished in the fire, and demanded relief. And Count Rostopchín wrote proclamations.
Через неделю уже мужики, приезжавшие с пустыми подводами, для того чтоб увозить вещи, были останавливаемы начальством и принуждены к тому, чтобы вывозить мертвые тела из города. Другие мужики, прослышав про неудачу товарищей, приезжали в город с хлебом, овсом, сеном, сбивая цену друг другу до цены ниже прежней. Артели плотников, надеясь на дорогие заработки, каждый день входили в Москву, и со всех сторон рубились новые и чинились старые, погорелые дома. Купцы в балаганах открывали торговлю. Харчевни, постоялые дворы устраивались в обгорелых домах. Духовенство возобновило службы во многих не погоревших церквах. Жертвователи приносили разграбленные церковные вещи. Чиновники прилаживали свои столы с сукном и шкафы с бумагами в маленьких комнатах. Высшее начальство и полиция распоряжались раздачею оставшегося после французов добра. Хозяева тех домов, в которых было много оставлено свезенных из других домов вещей, жаловались на несправедливость своза всех вещей в Грановитую палату; другие настаивали на том, что французы из разных домов свезли вещи в одно место, и оттого несправедливо отдавать хозяину дòма те вещи, которые у него найдены. Бранили полицию; подкупали ее; писали вдесятеро сметы на погоревшие казенные вещи; требовали вспомоществований. Граф Растопчин писал свои прокламации.