At the end of January Pierre went to Moscow and stayed in an annex of his house which had not been burned. He called on Count Rostopchín and on some acquaintances who were back in Moscow, and he intended to leave for Petersburg two days later. Everybody was celebrating the victory, everything was bubbling with life in the ruined but reviving city. Everyone was pleased to see Pierre, everyone wished to meet him, and everyone questioned him about what he had seen. Pierre felt particularly well disposed toward them all, but was now instinctively on his guard for fear of binding himself in any way. To all questions put to him—whether important or quite trifling—such as: Where would he live? Was he going to rebuild? When was he going to Petersburg and would he mind taking a parcel for someone?—he replied: “Yes, perhaps,” or, “I think so,” and so on.
В конце января Пьер приехал в Москву и поместился в уцелевшем флигеле. Он съездил к графу Растопчину, к некоторым знакомым, вернувшимся в Москву и собирался на третий день ехать в Петербург. Все торжествовали победу; всё кипело жизнью в разоренной и оживающей столице. Пьеру все были рады; все желали видеть его, и все расспрашивали его про то, чтó он видел. Пьер чувствовал себя особенно дружелюбно расположенным ко всем людям, которых он встречал; но невольно теперь он держал себя со всеми людьми настороже, так, чтобы не связать себя чем-нибудь. На все вопросы, которые ему делали, — важные или самые ничтожные, — спрашивали ли у него: где он будет жить? будет ли он строиться? когда он едет в Петербург и возьмется ли свезти ящичек? он отвечал: да, может быть, я думаю, и т. д.
He had heard that the Rostóvs were at Kostromá but the thought of Natásha seldom occurred to him. If it did it was only as a pleasant memory of the distant past. He felt himself not only free from social obligations but also from that feeling which, it seemed to him, he had aroused in himself.
О Ростовых он слышал, что они в Костроме, и мысль о Наташе редко приходила ему. Ежели она и приходила, то только как приятное воспоминание давно прошедшего. Он чувствовал себя не только свободным от житейских условий, но и от этого чувства, которое он, как ему казалось, умышленно напустил на себя.
On the third day after his arrival he heard from the Drubetskóys that Princess Mary was in Moscow. The death, sufferings, and last days of Prince Andrew had often occupied Pierre’s thoughts and now recurred to him with fresh vividness. Having heard at dinner that Princess Mary was in Moscow and living in her house—which had not been burned—in Vozdvízhenka Street, he drove that same evening to see her.
На третий день своего приезда в Москву, он узнал от Друбецких, что княжна Марья в Москве. Смерть, страдания, последние дни князя Андрея, часто занимали Пьера, и теперь, с новою живостью, пришли ему в голову. Узнав, за обедом, что княжна Марья в Москве и живет в своем, не сгоревшем доме, на Вздвиженке, он в тот же вечер поехал к ней.
On his way to the house Pierre kept thinking of Prince Andrew, of their friendship, of his various meetings with him, and especially of the last one at Borodinó.
Дорòгой к княжне Марье, Пьер, не переставая, думал о князе Андрее, о своей дружбе с ним, о различных с ним встречах и в особенности о последней в Бородине.
“Is it possible that he died in the bitter frame of mind he was then in? Is it possible that the meaning of life was not disclosed to him before he died?” thought Pierre. He recalled Karatáev and his death and involuntarily began to compare these two men, so different, and yet so similar in that they had both lived and both died and in the love he felt for both of them.
«Неужели он умер в том злобном настроении, в котором он был тогда? Неужели не открылось ему перед смертью объяснение жизни?» думал Пьер. Он вспомнил о Каратаеве, о его смерти, и невольно стал сравнивать этих двух людей, столь различных, и, вместе с тем, столь похожих по любви, которую он имел к обоим, и потому, что оба жили и оба умерли.
Pierre drove up to the house of the old prince in a most serious mood. The house had escaped the fire; it showed signs of damage but its general aspect was unchanged. The old footman, who met Pierre with a stern face as if wishing to make the visitor feel that the absence of the old prince had not disturbed the order of things in the house, informed him that the princess had gone to her own apartments, and that she received on Sundays.
В самом серьезном расположении духа Пьер подъехал к дому старого князя. Дом этот уцелел. В нем видны были следы разрушения, но характер дома был тот же. Встретивший Пьера старый официант с строгим лицом, как будто желая дать почувствовать гостю, что отсутствие князя не нарушает порядка дома, сказал, что княжна изволила пройти в свои комнаты и принимает по воскресеньям.
“Announce me. Perhaps she will see me,” said Pierre.
— Доложи; может быть, примут, — сказал Пьер.
“Yes, sir,” said the man. “Please step into the portrait gallery.”
— Слушаю-с, — отвечал официант; — пожалуйте в портретную.
A few minutes later the footman returned with Dessalles, who brought word from the princess that she would be very glad to see Pierre if he would excuse her want of ceremony and come upstairs to her apartment.
Через несколько минут к Пьеру вышли официант и Десаль. Десаль от имени княжны передал Пьеру, что она очень рада видеть его и просит, если он извинит ее за бесцеремонность, войти наверх, в ее комнаты.
In a rather low room lit by one candle sat the princess and with her another person dressed in black. Pierre remembered that the princess always had lady companions, but who they were and what they were like he never knew or remembered. “This must be one of her companions,” he thought, glancing at the lady in the black dress.
В невысокой комнатке, освещенной одною свечей, сидела княжна и еще кто-то с ней, в черном платье. Пьер помнил, что при княжне всегда были компаньонки, но кто такие они, эти компаньонки, Пьер не знал и не помнил. «Это одна из компаньонок», подумал он, взглянув на даму в черном платье.
The princess rose quickly to meet him and held out her hand.
Княжна быстро встала ему навстречу и протянула руку.
“Yes,” she said, looking at his altered face after he had kissed her hand, “so this is how we meet again. He spoke of you even at the very last,” she went on, turning her eyes from Pierre to her companion with a shyness that surprised him for an instant.
— Да, — сказала она, всматриваясь в его изменившееся лицо после того, как он поцеловал ее руку, — вот как мы с вами встречаемся. — Он и последнее время часто говорил про вас, — сказала она, переводя свои глаза с Пьера на компаньонку с застенчивостью, которая на мгновение поразила Пьера.
“I was so glad to hear of your safety. It was the first piece of good news we had received for a long time.” Again the princess glanced round at her companion with even more uneasiness in her manner and was about to add something, but Pierre interrupted her.
— Я так была рада, узнав о вашем спасении. Это было единственное радостное известие, которое мы получили с давнего времени. — Опять еще беспокойнее княжна оглянулась на компаньонку и хотела что-то сказать; но Пьер перебил ее.
“Just imagine—I knew nothing about him!” said he. “I thought he had been killed. All I know I heard at second hand from others. I only know that he fell in with the Rostóvs.... What a strange coincidence!”
— Вы можете себе представить, что я ничего не знал про него, — сказал он. — Я считал его убитым. Всё, чтò я узнал, я узнал от других, через третьи руки. Я знаю только, что он попал к Ростовым... Какая судьба!
Pierre spoke rapidly and with animation. He glanced once at the companion’s face, saw her attentive and kindly gaze fixed on him, and, as often happens when one is talking, felt somehow that this companion in the black dress was a good, kind, excellent creature who would not hinder his conversing freely with Princess Mary.
Пьер говорил быстро, оживленно. Он взглянул раз на лицо компаньонки, увидал внимательно ласковый, любопытный взгляд, устремленный на него, и как это часто бывает во время разговора, он почему-то почувствовал, что эта компаньонка в черном платье — милое, доброе, славное существо, которое не помешает его задушевному разговору с княжной Марьей.
But when he mentioned the Rostóvs, Princess Mary’s face expressed still greater embarrassment. She again glanced rapidly from Pierre’s face to that of the lady in the black dress and said:
Но когда он сказал последние слова о Ростовых, замешательство в лице княжны Марьи выразилось еще сильнее. Она опять перебежала глазами с лица Пьера на лицо дамы в черном платье и сказала?
“Do you really not recognize her?”
— Вы не узнаете разве?
Pierre looked again at the companion’s pale, delicate face with its black eyes and peculiar mouth, and something near to him, long forgotten and more than sweet, looked at him from those attentive eyes.
Пьер взглянул еще раз на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что-то родное, давно забытое и больше чем милое, смотрело на него из этих внимательных глаз.
“But no, it can’t be!” he thought. “This stern, thin, pale face that looks so much older! It cannot be she. It merely reminds me of her.” But at that moment Princess Mary said, “Natásha!” And with difficulty, effort, and stress, like the opening of a door grown rusty on its hinges, a smile appeared on the face with the attentive eyes, and from that opening door came a breath of fragrance which suffused Pierre with a happiness he had long forgotten and of which he had not even been thinking—especially at that moment. It suffused him, seized him, and enveloped him completely. When she smiled doubt was no longer possible, it was Natásha and he loved her.
«Но нет, это не может быть», подумал он. «Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того.» Но в это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь, — улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее.
At that moment Pierre involuntarily betrayed to her, to Princess Mary, and above all to himself, a secret of which he himself had been unaware. He flushed joyfully yet with painful distress. He tried to hide his agitation. But the more he tried to hide it the more clearly—clearer than any words could have done—did he betray to himself, to her, and to Princess Mary that he loved her.
В первую же минуту Пьер, невольно, и ей и княжне Марье, и главное самому себе, сказал неизвестную ему самому тайну. Он покраснел радостно и страдальчески болезненно. Он хотел скрыть свое волнение. Но чем больше он хотел скрыть его, тем яснее, — яснее, чем самыми определенными словами, — он себе, и ей, и княжне Марье говорил, что он любит ее.
“No, it’s only the unexpectedness of it,” thought Pierre. But as soon as he tried to continue the conversation he had begun with Princess Mary he again glanced at Natásha, and a still-deeper flush suffused his face and a still-stronger agitation of mingled joy and fear seized his soul. He became confused in his speech and stopped in the middle of what he was saying.
«Нет, это так, от неожиданности», подумал Пьер. Но только что он хотел продолжать начатый разговор с княжной Марьей, он опять взглянул на Наташу, и еще сильнейшая краска покрыла его лицо, — и еще сильнейшее волнение радости и страха охватило его душу. Он запутался в словах и остановился на середине речи.
Pierre had failed to notice Natásha because he did not at all expect to see her there, but he had failed to recognize her because the change in her since he last saw her was immense. She had grown thin and pale, but that was not what made her unrecognizable; she was unrecognizable at the moment he entered because on that face whose eyes had always shone with a suppressed smile of the joy of life, now when he first entered and glanced at her there was not the least shadow of a smile: only her eyes were kindly attentive and sadly interrogative.
Пьер не заметил Наташи, потому что он никак не ожидал видеть ее тут, но он не узнал ее потому, что происшедшая в ней, с тех пор как он не видал ее, перемена была огромна. Она похудела и побледнела. Но не это делало ее неузнаваемою: ее нельзя было узнать в первую минуту, как он вошел, потому что на этом лице, в глазах которого прежде всегда светилась затаенная улыбка радости жизни, теперь, когда он вошел и в первый раз взглянул на нее, не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные, добрые, и печально-вопросительные.
Pierre’s confusion was not reflected by any confusion on Natásha’s part, but only by the pleasure that just perceptibly lit up her whole face.
Смущение Пьера не отразилось на Наташе смущением, но только удовольствием, чуть заметно осветившим всё ее лицо.