The last of the infantry hurriedly crossed the bridge, squeezing together as they approached it as if passing through a funnel. At last the baggage wagons had all crossed, the crush was less, and the last battalion came onto the bridge. Only Denísov’s squadron of hussars remained on the farther side of the bridge facing the enemy, who could be seen from the hill on the opposite bank but was not yet visible from the bridge, for the horizon as seen from the valley through which the river flowed was formed by the rising ground only half a mile away. At the foot of the hill lay wasteland over which a few groups of our Cossack scouts were moving. Suddenly on the road at the top of the high ground, artillery and troops in blue uniform were seen. These were the French. A group of Cossack scouts retired down the hill at a trot. All the officers and men of Denísov’s squadron, though they tried to talk of other things and to look in other directions, thought only of what was there on the hilltop, and kept constantly looking at the patches appearing on the skyline, which they knew to be the enemy’s troops. The weather had cleared again since noon and the sun was descending brightly upon the Danube and the dark hills around it. It was calm, and at intervals the bugle calls and the shouts of the enemy could be heard from the hill. There was no one now between the squadron and the enemy except a few scattered skirmishers. An empty space of some seven hundred yards was all that separated them. The enemy ceased firing, and that stern, threatening, inaccessible, and intangible line which separates two hostile armies was all the more clearly felt.
Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противуположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое-где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, чтò было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, сажен в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.
“One step beyond that boundary line which resembles the line dividing the living from the dead lies uncertainty, suffering, and death. And what is there? Who is there?—there beyond that field, that tree, that roof lit up by the sun? No one knows, but one wants to know. You fear and yet long to cross that line, and know that sooner or later it must be crossed and you will have to find out what is there, just as you will inevitably have to learn what lies the other side of death. But you are strong, healthy, cheerful, and excited, and are surrounded by other such excitedly animated and healthy men.” So thinks, or at any rate feels, anyone who comes in sight of the enemy, and that feeling gives a particular glamour and glad keenness of impression to everything that takes place at such moments.
«Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и — неизвестность страдания и смерть. И чтò там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, чтò там, по той стороне черты, как и неизбежно узнать, чтò там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно-оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.
On the high ground where the enemy was, the smoke of a cannon rose, and a ball flew whistling over the heads of the hussar squadron. The officers who had been standing together rode off to their places. The hussars began carefully aligning their horses. Silence fell on the whole squadron. All were looking at the enemy in front and at the squadron commander, awaiting the word of command. A second and a third cannon ball flew past. Evidently they were firing at the hussars, but the balls with rapid rhythmic whistle flew over the heads of the horsemen and fell somewhere beyond them. The hussars did not look round, but at the sound of each shot, as at the word of command, the whole squadron with its rows of faces so alike yet so different, holding its breath while the ball flew past, rose in the stirrups and sank back again. The soldiers without turning their heads glanced at one another, curious to see their comrades’ impression. Every face, from Denísov’s to that of the bugler, showed one common expression of conflict, irritation, and excitement, around chin and mouth. The quartermaster frowned, looking at the soldiers as if threatening to punish them. Cadet Mirónov ducked every time a ball flew past. Rostóv on the left flank, mounted on his Rook—a handsome horse despite its game leg—had the happy air of a schoolboy called up before a large audience for an examination in which he feels sure he will distinguish himself. He was glancing at everyone with a clear, bright expression, as if asking them to notice how calmly he sat under fire. But despite himself, on his face too that same indication of something new and stern showed round the mouth.
На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне всё замолкло. Все поглядывали вперед на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, что стреляли по гусарам; но ядро, равномерно-быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где-то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно-разнообразными лицами, сдерживая дыханье, пока летело ядро, приподнимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего-то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта.
“Who’s that curtseying there? Cadet Miwónov! That’s not wight! Look at me,” cried Denísov who, unable to keep still on one spot, kept turning his horse in front of the squadron.
— Кто там кланяется? Юнкер Миронов! Нехорошо, на меня смотрите! — закричал Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном.
The black, hairy, snub-nosed face of Váska Denísov, and his whole short sturdy figure with the sinewy hairy hand and stumpy fingers in which he held the hilt of his naked saber, looked just as it usually did, especially toward evening when he had emptied his second bottle; he was only redder than usual. With his shaggy head thrown back like birds when they drink, pressing his spurs mercilessly into the sides of his good horse, Bedouin, and sitting as though falling backwards in the saddle, he galloped to the other flank of the squadron and shouted in a hoarse voice to the men to look to their pistols. He rode up to Kírsten. The staff captain on his broad-backed, steady mare came at a walk to meet him. His face with its long mustache was serious as always, only his eyes were brighter than usual.
Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка с его жилистою (с короткими пальцами, покрытыми волосами) кистью руки, в которой он держал ефес вынутой наголо сабли, было точно такое же, как и всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, он, будто падая назад, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтоб осмотрели пистолеты. Он подъехал к Кирстену. Штаб-ротмистр, на широкой и степенной кобыле, шагом ехал навстречу Денисову. Штаб-ротмистр, с своими длинными усами, был серьезен, как и всегда, только глаза его блестели больше обыкновенного.
“Well, what about it?” said he to Denísov. “It won’t come to a fight. You’ll see—we shall retire.”
— Да что? — сказал он Денисову, — не дойдет дело до драки. Вот увидишь, назад уйдем.
“The devil only knows what they’re about!” muttered Denísov. “Ah, Wostóv,” he cried noticing the cadet’s bright face, “you’ve got it at last.”
— Чорт их знает, чтò делают! — проворчал Денисов. — А! Ростов! — крикнул он юнкеру, заметив его веселое лицо. — Ну, дождался.
And he smiled approvingly, evidently pleased with the cadet. Rostóv felt perfectly happy. Just then the commander appeared on the bridge. Denísov galloped up to him.
И он улыбнулся одобрительно, видимо радуясь на юнкера. Ростов почувствовал себя совершенно счастливым. В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему.
“Your excellency! Let us attack them! I’ll dwive them off.”
— Ваше превосходительство! позвольте атаковать! я их опрокину.
“Attack indeed!” said the colonel in a bored voice, puckering up his face as if driving off a troublesome fly. “And why are you stopping here? Don’t you see the skirmishers are retreating? Lead the squadron back.”
— Какие тут атаки, — сказал начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи. — И зачем вы тут стоите? Видите, фланкеры отступают. Ведите назад эскадрон.
The squadron crossed the bridge and drew out of range of fire without having lost a single man. The second squadron that had been in the front line followed them across and the last Cossacks quitted the farther side of the river.
Эскадрон перешел мост и вышел из-под выстрелов, не потеряв ни одного человека. Вслед за ним перешел и второй эскадрон, бывший в цепи, и последние казаки очистили ту сторону.
The two Pávlograd squadrons, having crossed the bridge, retired up the hill one after the other. Their colonel, Karl Bogdánich Schubert, came up to Denísov’s squadron and rode at a footpace not far from Rostóv, without taking any notice of him although they were now meeting for the first time since their encounter concerning Telyánin. Rostóv, feeling that he was at the front and in the power of a man toward whom he now admitted that he had been to blame, did not lift his eyes from the colonel’s athletic back, his nape covered with light hair, and his red neck. It seemed to Rostóv that Bogdánich was only pretending not to notice him, and that his whole aim now was to test the cadet’s courage, so he drew himself up and looked around him merrily; then it seemed to him that Bogdánich rode so near in order to show him his courage. Next he thought that his enemy would send the squadron on a desperate attack just to punish him—Rostóv. Then he imagined how, after the attack, Bogdánich would come up to him as he lay wounded and would magnanimously extend the hand of reconciliation.
Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим пошли назад на гору. Полковой командир Карл Богданович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина, они виделись теперь в первый раз. Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Богданыч только притворяется невнимательным, и что вся цель его теперь состоит в том, чтобы испытать храбрость юнкера, и он выпрямлялся и весело оглядывался; то ему казалось, что Богданыч нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость. То ему думалось, что враг его теперь нарочно пошлет эскадрон в отчаянную атаку, чтобы наказать его, Ростова. То думалось, что после атаки он подойдет к нему и великодушно протянет ему, раненому, руку примирения.
The high-shouldered figure of Zherkóv, familiar to the Pávlograds as he had but recently left their regiment, rode up to the colonel. After his dismissal from headquarters Zherkóv had not remained in the regiment, saying he was not such a fool as to slave at the front when he could get more rewards by doing nothing on the staff, and had succeeded in attaching himself as an orderly officer to Prince Bagratión. He now came to his former chief with an order from the commander of the rear guard.
Знакомая павлоградцам, с высокоподнятыми плечами, фигура Жеркова (он недавно выбыл из их полка) подъехала к полковому командиру. Жерков, после своего изгнания из главного штаба, не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше, и умел пристроиться ординарцем к князю Багратиону. Он приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда.
“Colonel,” he said, addressing Rostóv’s enemy with an air of gloomy gravity and glancing round at his comrades, “there is an order to stop and fire the bridge.”
— Полковник, — сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь ко врагу Ростова и оглядывая товарищей, — велено остановиться, мост зажечь.
“An order to who?” asked the colonel morosely.
— Кто велено? — угрюмо спросил полковник.
“I don’t myself know ‘to who,’” replied the cornet in a serious tone, “but the prince told me to ‘go and tell the colonel that the hussars must return quickly and fire the bridge.’”
— Уж я и не знаю, полковник, кто велено, — серьезно отвечал корнет, — но только мне князь приказал: «Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост».
Zherkóv was followed by an officer of the suite who rode up to the colonel of hussars with the same order. After him the stout Nesvítski came galloping up on a Cossack horse that could scarcely carry his weight.
Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.
“How’s this, Colonel?” he shouted as he approached. “I told you to fire the bridge, and now someone has gone and blundered; they are all beside themselves over there and one can’t make anything out.”
— Как же, полковник, — кричал он еще на езде, — я вам говорил мост зажечь, а теперь кто-то переврал; там все с ума сходят, ничего не разберешь.
The colonel deliberately stopped the regiment and turned to Nesvítski.
Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому:
“You spoke to me of inflammable material,” said he, “but you said nothing about firing it.”
— Вы мне говорили про горючие вещества, — сказал он, — а про то, чтобы зажигать, вы мне ничего не говорили.
“But, my dear sir,” said Nesvítski as he drew up, taking off his cap and smoothing his hair wet with perspiration with his plump hand, “wasn’t I telling you to fire the bridge, when inflammable material had been put in position?”
— Да как же, батюшка, — заговорил, остановившись, Несвицкий, снимая фуражку и расправляя пухлою рукой мокрые от пота волосы, — как же не говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили?
“I am not your ‘dear sir,’ Mr. Staff Officer, and you did not tell me to burn the bridge! I know the service, and it is my habit orders strictly to obey. You said the bridge would be burned, but who would burn it, I could not know by the holy spirit!”
— Я вам не «батюшка», господин штаб-офицер, а вы мне не говорили, чтоб мост зажигайт! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполняйт. Вы сказали, мост зажгут, а кто зажгут, я святым духом не могу знайт...
“Ah, that’s always the way!” said Nesvítski with a wave of the hand. “How did you get here?” said he, turning to Zherkóv.
— Ну, вот всегда так, — махнув рукой, сказал Несвицкий. — Ты как здесь? — обратился он к Жеркову.
“On the same business. But you are damp! Let me wring you out!”
— Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.
“You were saying, Mr. Staff Officer...” continued the colonel in an offended tone.
— Вы сказали, господин штаб-офицер... — продолжал полковник обиженным тоном.
“Colonel,” interrupted the officer of the suite, “You must be quick or the enemy will bring up his guns to use grapeshot.”
— Полковник, — перебил свитский офицер, — надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.
The colonel looked silently at the officer of the suite, at the stout staff officer, and at Zherkóv, and he frowned.
Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился.
“I will the bridge fire,” he said in a solemn tone as if to announce that in spite of all the unpleasantness he had to endure he would still do the right thing.
— Я буду мост зажигайт, — сказал он торжественным тоном, как будто бы выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он всё-таки сделает то, чтò должно.
Striking his horse with his long muscular legs as if it were to blame for everything, the colonel moved forward and ordered the second squadron, that in which Rostóv was serving under Denísov, to return to the bridge.
Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед и 2-му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту.
“There, it’s just as I thought,” said Rostóv to himself. “He wishes to test me!” His heart contracted and the blood rushed to his face. “Let him see whether I am a coward!” he thought.
«Ну, так и есть, — подумал Ростов, — он хочет испытать меня!» — Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. — «Пускай посмотрит, трус ли я» — подумал он.
Again on all the bright faces of the squadron the serious expression appeared that they had worn when under fire. Rostóv watched his enemy, the colonel, closely—to find in his face confirmation of his own conjecture, but the colonel did not once glance at Rostóv, and looked as he always did when at the front, solemn and stern. Then came the word of command.
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
“Look sharp! Look sharp!” several voices repeated around him.
— Живо! Живо! — проговорило около него несколько голосов.
Their sabers catching in the bridles and their spurs jingling, the hussars hastily dismounted, not knowing what they were to do. The men were crossing themselves. Rostóv no longer looked at the colonel, he had no time. He was afraid of falling behind the hussars, so much afraid that his heart stood still. His hand trembled as he gave his horse into an orderly’s charge, and he felt the blood rush to his heart with a thud. Denísov rode past him, leaning back and shouting something. Rostóv saw nothing but the hussars running all around him, their spurs catching and their sabers clattering.
Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, чтò они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира, — ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что-то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.
“Stretchers!” shouted someone behind him.
— Носилки! — крикнул чей-то голос сзади.
Rostóv did not think what this call for stretchers meant; he ran on, trying only to be ahead of the others; but just at the bridge, not looking at the ground, he came on some sticky, trodden mud, stumbled, and fell on his hands. The others outstripped him.
Ростов не подумал о том, чтò значит требование носилок; он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие.
“At boss zides, Captain,” he heard the voice of the colonel, who, having ridden ahead, had pulled up his horse near the bridge, with a triumphant, cheerful face.
— По обоий сторона, ротмистр, — послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом.
Rostóv wiping his muddy hands on his breeches looked at his enemy and was about to run on, thinking that the farther he went to the front the better. But Bogdánich, without looking at or recognizing Rostóv, shouted to him:
Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:
“Who’s that running on the middle of the bridge? To the right! Come back, Cadet!” he cried angrily; and turning to Denísov, who, showing off his courage, had ridden on to the planks of the bridge:
— Кто по средине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! — сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста.
“Why run risks, Captain? You should dismount,” he said.
— Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, — сказал полковник.
“Oh, every bullet has its billet,” answered Váska Denísov, turning in his saddle.
— Э! виноватого найдет, — отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле. ————
Meanwhile Nesvítski, Zherkóv, and the officer of the suite were standing together out of range of the shots, watching, now the small group of men with yellow shakos, dark-green jackets braided with cord, and blue riding breeches, who were swarming near the bridge, and then at what was approaching in the distance from the opposite side—the blue uniforms and groups with horses, easily recognizable as artillery.
Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах, темнозеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можо было признать за орудия.
“Will they burn the bridge or not? Who’ll get there first? Will they get there and fire the bridge or will the French get within grapeshot range and wipe them out?” These were the questions each man of the troops on the high ground above the bridge involuntarily asked himself with a sinking heart—watching the bridge and the hussars in the bright evening light and the blue tunics advancing from the other side with their bayonets and guns.
«Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями.
“Ugh. The hussars will get it hot!” said Nesvítski; “they are within grapeshot range now.”
— Ох! достанется гусарам! — говорил Несвицкий. — Не дальше картечного выстрела теперь.
“He shouldn’t have taken so many men,” said the officer of the suite.
— Напрасно он так много людей повел, — сказал свитский офицер.
“True enough,” answered Nesvítski; “two smart fellows could have done the job just as well.”
— И в самом деле, — сказал Несвицкий. — Тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.
“Ah, your excellency,” put in Zherkóv, his eyes fixed on the hussars, but still with that naïve air that made it impossible to know whether he was speaking in jest or in earnest. “Ah, your excellency! How you look at things! Send two men? And who then would give us the Vladímir medal and ribbon? But now, even if they do get peppered, the squadron may be recommended for honors and he may get a ribbon. Our Bogdánich knows how things are done.”
— Ах, ваше сиятельство, — вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но всё с своею наивною манерой, из-за которой нельзя было догадаться, серьезно ли, чтò он говорит, или нет. — Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам-то кто же Владимира с бантом даст? А так-то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает.
“There now!” said the officer of the suite, “that’s grapeshot.”
— Ну, — сказал свитский офицер, — это картечь!
He pointed to the French guns, the limbers of which were being detached and hurriedly removed.
Он показал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали.
On the French side, amid the groups with cannon, a cloud of smoke appeared, then a second and a third almost simultaneously, and at the moment when the first report was heard a fourth was seen. Then two reports one after another, and a third.
На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый. Два звука один, за другим, и третий.
“Oh! Oh!” groaned Nesvítski as if in fierce pain, seizing the officer of the suite by the arm. “Look! A man has fallen! Fallen, fallen!”
— О, ох! — охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. — Посмотрите, упал один, упал, упал!
“Two, I think.”
— Два, кажется?
“If I were Tsar I would never go to war,” said Nesvítski, turning away.
— Был бы я царь, никогда бы не воевал, — сказал Несвицкий, отворачиваясь.
The French guns were hastily reloaded. The infantry in their blue uniforms advanced toward the bridge at a run. Smoke appeared again but at irregular intervals, and grapeshot cracked and rattled onto the bridge. But this time Nesvítski could not see what was happening there, as a dense cloud of smoke arose from it. The hussars had succeeded in setting it on fire and the French batteries were now firing at them, no longer to hinder them but because the guns were trained and there was someone to fire at.
Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, чтò делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.
The French had time to fire three rounds of grapeshot before the hussars got back to their horses. Two were misdirected and the shot went too high, but the last round fell in the midst of a group of hussars and knocked three of them over.
Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.
Rostóv, absorbed by his relations with Bogdánich, had paused on the bridge not knowing what to do. There was no one to hew down (as he had always imagined battles to himself), nor could he help to fire the bridge because he had not brought any burning straw with him like the other soldiers. He stood looking about him, when suddenly he heard a rattle on the bridge as if nuts were being spilt, and the hussar nearest to him fell against the rails with a groan. Rostóv ran up to him with the others. Again someone shouted, “Stretchers!” Four men seized the hussar and began lifting him.
Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, чтò ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов подбежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто-то: «Носилки!». Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать.
“Oooh! For Christ’s sake let me alone!” cried the wounded man, but still he was lifted and laid on the stretcher.
— Оооо!... Бросьте, ради Христа, — закричал раненый; но его всё-таки подняли и положили.
Nicholas Rostóv turned away and, as if searching for something, gazed into the distance, at the waters of the Danube, at the sky, and at the sun. How beautiful the sky looked; how blue, how calm, and how deep! How bright and glorious was the setting sun! With what soft glitter the waters of the distant Danube shone. And fairer still were the faraway blue mountains beyond the river, the nunnery, the mysterious gorges, and the pine forests veiled in the mist of their summits... There was peace and happiness... “I should wish for nothing else, nothing, if only I were there,” thought Rostóv. “In myself alone and in that sunshine there is so much happiness; but here... groans, suffering, fear, and this uncertainty and hurry... There—they are shouting again, and again are all running back somewhere, and I shall run with them, and it, death, is here above me and around... Another instant and I shall never again see the sun, this water, that gorge!...”
Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцовито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса... там тихо, счастливо... «Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, — думал Ростов. — Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут... стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность... Вот опять кричат что-то, и опять все побежали куда-то назад, и я побегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня... Мгновенье — и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья»...
At that instant the sun began to hide behind the clouds, and other stretchers came into view before Rostóv. And the fear of death and of the stretchers, and love of the sun and of life, all merged into one feeling of sickening agitation.
В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни — всё слилось в одно болезненно-тревожное впечатление.
“O Lord God! Thou who art in that heaven, save, forgive, and protect me!” Rostóv whispered.
«Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» прошептал про себя Ростов.
The hussars ran back to the men who held their horses; their voices sounded louder and calmer, the stretchers disappeared from sight.
Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз.
“Well, fwiend? So you’ve smelt powdah!” shouted Váska Denísov just above his ear.
— Чтò, брат, понюхал пороху?... — прокричал ему над ухом голос Васьки Денисова.
“It’s all over; but I am a coward—yes, a coward!” thought Rostóv, and sighing deeply he took Rook, his horse, which stood resting one foot, from the orderly and began to mount.
«Всё кончилось; но я трус, да, я трус», подумал Ростов и, тяжело вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться.
“Was that grapeshot?” he asked Denísov.
— Чтò это было, картечь? — спросил он у Денисова.
“Yes and no mistake!” cried Denísov. “You worked like wegular bwicks and it’s nasty work! An attack’s pleasant work! Hacking away at the dogs! But this sort of thing is the very devil, with them shooting at you like a target.”
— Да еще какая! — прокричал Денисов. — Молодцами работали! А работа скверная! Атака — любезное дело, рубай в пѐси, а тут, чорт знает чтò, бьют как в мишень.
And Denísov rode up to a group that had stopped near Rostóv, composed of the colonel, Nesvítski, Zherkóv, and the officer from the suite.
И Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе: полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера.
“Well, it seems that no one has noticed,” thought Rostóv. And this was true. No one had taken any notice, for everyone knew the sensation which the cadet under fire for the first time had experienced.
«Однако, кажется, никто не заметил», думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстреленный юнкер.
“Here’s something for you to report,” said Zherkóv. “See if I don’t get promoted to a sublieutenancy.”
— Вот вам реляция и будет, — сказал Жерков, — глядишь, и меня в подпоручики произведут.
“Inform the prince that I the bridge fired!” said the colonel triumphantly and gaily.
— Доложите кнезу, что я мост зажигал, — сказал полковник торжественно и весело.
“And if he asks about the losses?”
— А коли про потерю спросят?
“A trifle,” said the colonel in his bass voice: “two hussars wounded, and one knocked out,” he added, unable to restrain a happy smile, and pronouncing the phrase “knocked out” with ringing distinctness.
— Пустячок! — пробасил полковник, — два гусара ранено, и один наповал, — сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал.