Pursued by the French army of a hundred thousand men under the command of Bonaparte, encountering a population that was unfriendly to it, losing confidence in its allies, suffering from shortness of supplies, and compelled to act under conditions of war unlike anything that had been foreseen, the Russian army of thirty-five thousand men commanded by Kutúzov was hurriedly retreating along the Danube, stopping where overtaken by the enemy and fighting rearguard actions only as far as necessary to enable it to retreat without losing its heavy equipment. There had been actions at Lambach, Amstetten, and Melk; but despite the courage and endurance—acknowledged even by the enemy—with which the Russians fought, the only consequence of these actions was a yet more rapid retreat. Austrian troops that had escaped capture at Ulm and had joined Kutúzov at Braunau now separated from the Russian army, and Kutúzov was left with only his own weak and exhausted forces. The defense of Vienna was no longer to be thought of. Instead of an offensive, the plan of which, carefully prepared in accord with the modern science of strategics, had been handed to Kutúzov when he was in Vienna by the Austrian Hofkriegsrath, the sole and almost unattainable aim remaining for him was to effect a junction with the forces that were advancing from Russia, without losing his army as Mack had done at Ulm.
Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно-расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки — стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии, подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.
On the twenty-eighth of October Kutúzov with his army crossed to the left bank of the Danube and took up a position for the first time with the river between himself and the main body of the French. On the thirtieth he attacked Mortier’s division, which was on the left bank, and broke it up. In this action for the first time trophies were taken: banners, cannon, and two enemy generals. For the first time, after a fortnight’s retreat, the Russian troops had halted and after a fight had not only held the field but had repulsed the French. Though the troops were ill-clad, exhausted, and had lost a third of their number in killed, wounded, sick, and stragglers; though a number of sick and wounded had been abandoned on the other side of the Danube with a letter in which Kutúzov entrusted them to the humanity of the enemy; and though the big hospitals and the houses in Krems converted into military hospitals could no longer accommodate all the sick and wounded, yet the stand made at Krems and the victory over Mortier raised the spirits of the army considerably. Throughout the whole army and at headquarters most joyful though erroneous rumors were rife of the imaginary approach of columns from Russia, of some victory gained by the Austrians, and of the retreat of the frightened Bonaparte.
28-го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30-го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи; знамя, орудия и два неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже вмещать в себе всех больных и раненых, — несмотря на всё это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой-то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.
Prince Andrew during the battle had been in attendance on the Austrian General Schmidt, who was killed in the action. His horse had been wounded under him and his own arm slightly grazed by a bullet. As a mark of the commander in chief’s special favor he was sent with the news of this victory to the Austrian court, now no longer at Vienna (which was threatened by the French) but at Brünn. Despite his apparently delicate build Prince Andrew could endure physical fatigue far better than many very muscular men, and on the night of the battle, having arrived at Krems excited but not weary, with dispatches from Dokhtúrov to Kutúzov, he was sent immediately with a special dispatch to Brünn. To be so sent meant not only a reward but an important step toward promotion.
Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый (несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению.
The night was dark but starry, the road showed black in the snow that had fallen the previous day—the day of the battle. Reviewing his impressions of the recent battle, picturing pleasantly to himself the impression his news of a victory would create, or recalling the send-off given him by the commander in chief and his fellow officers, Prince Andrew was galloping along in a post chaise enjoying the feelings of a man who has at length begun to attain a long-desired happiness. As soon as he closed his eyes his ears seemed filled with the rattle of the wheels and the sensation of victory. Then he began to imagine that the Russians were running away and that he himself was killed, but he quickly roused himself with a feeling of joy, as if learning afresh that this was not so but that on the contrary the French had run away. He again recalled all the details of the victory and his own calm courage during the battle, and feeling reassured he dozed off.... The dark starry night was followed by a bright cheerful morning. The snow was thawing in the sunshine, the horses galloped quickly, and on both sides of the road were forests of different kinds, fields, and villages.
Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал... После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни.
At one of the post stations he overtook a convoy of Russian wounded. The Russian officer in charge of the transport lolled back in the front cart, shouting and scolding a soldier with coarse abuse. In each of the long German carts six or more pale, dirty, bandaged men were being jolted over the stony road. Some of them were talking (he heard Russian words), others were eating bread; the more severely wounded looked silently, with the languid interest of sick children, at the envoy hurrying past them.
На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые, молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.
Prince Andrew told his driver to stop, and asked a soldier in what action they had been wounded. “Day before yesterday, on the Danube,” answered the soldier. Prince Andrew took out his purse and gave the soldier three gold pieces.
Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены. — «Позавчера на Дунаю», — отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых.
“That’s for them all,” he said to the officer who came up. “Get well soon, lads!” he continued, turning to the soldiers. “There’s plenty to do still.”
— На всех, — прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. — Поправляйтесь, ребята, — обратился он к солдатам, — еще дела много.
“What news, sir?” asked the officer, evidently anxious to start a conversation.
— Чтò, господин адъютант, какие новости? — спросил офицер, видимо желая разговориться.
“Good news!... Go on!” he shouted to the driver, and they galloped on.
— Хорошие! Вперед, — крикнул он ямщику и поскакал далее.
It was already quite dark when Prince Andrew rattled over the paved streets of Brünn and found himself surrounded by high buildings, the lights of shops, houses, and street lamps, fine carriages, and all that atmosphere of a large and active town which is always so attractive to a soldier after camp life. Despite his rapid journey and sleepless night, Prince Andrew when he drove up to the palace felt even more vigorous and alert than he had done the day before. Only his eyes gleamed feverishly and his thoughts followed one another with extraordinary clearness and rapidity. He again vividly recalled the details of the battle, no longer dim, but definite and in the concise form in which he imagined himself stating them to the Emperor Francis. He vividly imagined the casual questions that might be put to him and the answers he would give. He expected to be at once presented to the Emperor. At the chief entrance to the palace, however, an official came running out to meet him, and learning that he was a special messenger led him to another entrance.
Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли сменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны, и те ответы, которые он сделает на них. Он полагал, что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.
“To the right from the corridor, Euer Hochgeboren! There you will find the adjutant on duty,” said the official. “He will conduct you to the Minister of War.”
— Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, найдете дежурного флигель-адъютанта, — сказал ему чиновник. — Он проводит к военному министру.
The adjutant on duty, meeting Prince Andrew, asked him to wait, and went in to the Minister of War. Five minutes later he returned and bowing with particular courtesy ushered Prince Andrew before him along a corridor to the cabinet where the Minister of War was at work. The adjutant by his elaborate courtesy appeared to wish to ward off any attempt at familiarity on the part of the Russian messenger. Prince Andrew’s joyous feeling was considerably weakened as he approached the door of the minister’s room. He felt offended, and without his noticing it the feeling of offense immediately turned into one of disdain which was quite uncalled for. His fertile mind instantly suggested to him a point of view which gave him a right to despise the adjutant and the minister. “Away from the smell of powder, they probably think it easy to gain victories!” he thought. His eyes narrowed disdainfully, he entered the room of the Minister of War with peculiarly deliberate steps. This feeling of disdain was heightened when he saw the minister seated at a large table reading some papers and making pencil notes on them, and for the first two or three minutes taking no notice of his arrival. A wax candle stood at each side of the minister’s bent bald head with its gray temples. He went on reading to the end, without raising his eyes at the opening of the door and the sound of footsteps.
Дежурный флигель-адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель-адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель-адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. «Им, должно быть, очень легко покажется одèрживать победы, не нюхая пороха!» подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно-медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги.
“Take this and deliver it,” said he to his adjutant, handing him the papers and still taking no notice of the special messenger.
— Возьмите это и передайте,— сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.
Prince Andrew felt that either the actions of Kutúzov’s army interested the Minister of War less than any of the other matters he was concerned with, or he wanted to give the Russian special messenger that impression. “But that is a matter of perfect indifference to me,” he thought. The minister drew the remaining papers together, arranged them evenly, and then raised his head. He had an intellectual and distinctive head, but the instant he turned to Prince Andrew the firm, intelligent expression on his face changed in a way evidently deliberate and habitual to him. His face took on the stupid artificial smile (which does not even attempt to hide its artificiality) of a man who is continually receiving many petitioners one after another.
Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. «Но мне это совершенно всё равно», подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сравнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.
“From General Field Marshal Kutúzov?” he asked. “I hope it is good news? There has been an encounter with Mortier? A victory? It was high time!”
— От генерал-фельдмаршала Кутузова? — спросил он. — Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!
He took the dispatch which was addressed to him and began to read it with a mournful expression.
Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением.
“Oh, my God! My God! Schmidt!” he exclaimed in German. “What a calamity! What a calamity!”
— Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! — сказал он по-немецки. — Какое несчастие, какое несчастие!
Having glanced through the dispatch he laid it on the table and looked at Prince Andrew, evidently considering something.
Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что-то соображая.
“Ah what a calamity! You say the affair was decisive? But Mortier is not captured.” Again he pondered. “I am very glad you have brought good news, though Schmidt’s death is a heavy price to pay for the victory. His Majesty will no doubt wish to see you, but not today. I thank you! You must have a rest. Be at the levee tomorrow after the parade. However, I will let you know.”
— Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать.
The stupid smile, which had left his face while he was speaking, reappeared.
Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.
“Au revoir! Thank you very much. His Majesty will probably desire to see you,” he added, bowing his head.
— До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, — повторил он и наклонил голову.
When Prince Andrew left the palace he felt that all the interest and happiness the victory had afforded him had been now left in the indifferent hands of the Minister of War and the polite adjutant. The whole tenor of his thoughts instantaneously changed; the battle seemed the memory of a remote event long past.
Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.