After Pierre’s departure that first evening, when Natásha had said to Princess Mary with a gaily mocking smile: “He looks just, yes, just as if he had come out of a Russian bath—in a short coat and with his hair cropped,” something hidden and unknown to herself, but irrepressible, awoke in Natásha’s soul.
С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно-насмешливою улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани, и сюртучек, и стриженый, с этой минуты что-то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое, проснулось в душе Наташи.
Everything: her face, walk, look, and voice, was suddenly altered. To her own surprise a power of life and hope of happiness rose to the surface and demanded satisfaction. From that evening she seemed to have forgotten all that had happened to her. She no longer complained of her position, did not say a word about the past, and no longer feared to make happy plans for the future. She spoke little of Pierre, but when Princess Mary mentioned him a long-extinguished light once more kindled in her eyes and her lips curved with a strange smile.
Всё: лицо, походка, взгляд, голос, — всё вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой, — сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла всё то, чтò с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах, и губы морщились странною улыбкой.
The change that took place in Natásha at first surprised Princess Mary; but when she understood its meaning it grieved her. “Can she have loved my brother so little as to be able to forget him so soon?” she thought when she reflected on the change. But when she was with Natásha she was not vexed with her and did not reproach her. The reawakened power of life that had seized Natásha was so evidently irrepressible and unexpected by her that in her presence Princess Mary felt that she had no right to reproach her even in her heart.
Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была очевидно так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.
Natásha gave herself up so fully and frankly to this new feeling that she did not try to hide the fact that she was no longer sad, but bright and cheerful.
Наташа с такою полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.
When Princess Mary returned to her room after her nocturnal talk with Pierre, Natásha met her on the threshold.
Когда, после ночного объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге.
“He has spoken? Yes? He has spoken?” she repeated. And a joyful yet pathetic expression which seemed to beg forgiveness for her joy settled on Natásha’s face.
— Он сказал? Да? Он сказал? — повторила она. И радостное и вместе жалкое, просящее прощения за свою радость, выражение остановилось на лице Наташи.
“I wanted to listen at the door, but I knew you would tell me.”
— Я хотела слушать у двери: но я знала, что ты скажешь мне.
Understandable and touching as the look with which Natásha gazed at her seemed to Princess Mary, and sorry as she was to see her agitation, these words pained her for a moment. She remembered her brother and his love.
Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но слова Наташи в первую минуту оскорбили княжну Марью. Она вспомнила о брате, о его любви.
“But what’s to be done? She can’t help it,” thought the princess. And with a sad and rather stern look she told Natásha all that Pierre had said. On hearing that he was going to Petersburg Natásha was astounded.
«Но чтò же делать! она не может иначе», подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе всё, чтò сказал ей Пьер. Услыхав, что он собирается в Петербург, Наташа изумилась.
“To Petersburg!” she repeated as if unable to understand. But noticing the grieved expression on Princess Mary’s face she guessed the reason of that sadness and suddenly began to cry. “Mary,” said she, “tell me what I should do! I am afraid of being bad. Whatever you tell me, I will do. Tell me....”
— В Петербург! — повторила она, как бы не понимая. Но вглядевшись в грустное выражение лица княжны Марьи, она догадалась о причине ее грусти и вдруг заплакала. — Мари, — сказала она, — научи, что мне делать: я боюсь быть дурною. Чтò ты скажешь, то я и буду делать; научи меня...
“You love him?”
— Ты любишь его?
“Yes,” whispered Natásha.
— Да, — прошептала Наташа.
“Then why are you crying? I am happy for your sake,” said Princess Mary, who because of those tears quite forgave Natásha’s joy.
— О чем же ты плачешь? Я счастлива за тебя, — сказала княжна Марья, за эти слезы простив уже совершенно радость Наташи.
“It won’t be just yet—someday. Think what fun it will be when I am his wife and you marry Nicholas!”
— Это будет не скоро, когда-нибудь. Ты подумай, какое счастие, когда я буду его женой, а ты выйдешь за Nicolas.
“Natásha, I have asked you not to speak of that. Let us talk about you.”
— Наташа, я тебя просила не говорить об этом. Будем говорить о тебе.
They were silent awhile.
Они помолчали.
“But why go to Petersburg?” Natásha suddenly asked, and hastily replied to her own question. “But no, no, he must... Yes, Mary, He must....”
— Только для чего же в Петербург! — вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: — нет, нет, это так надо... Да, Мари? Так надо... —————