First Epilogue: 1813–20 · Эпилог, часть первая
Seven years had passed. The storm-tossed sea of European history had subsided within its shores and seemed to have become calm. But the mysterious forces that move humanity (mysterious because the laws of their motion are unknown to us) continued to operate.
Прошло семь лет после 12-го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои бepeгà. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам) продолжали свое действие.
Though the surface of the sea of history seemed motionless, the movement of humanity went on as unceasingly as the flow of time. Various groups of people formed and dissolved, the coming formation and dissolution of kingdoms and displacement of peoples was in course of preparation.
Несмотря на то, что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.
The sea of history was not driven spasmodically from shore to shore as previously. It was seething in its depths. Historic figures were not borne by the waves from one shore to another as before. They now seemed to rotate on one spot. The historical figures at the head of armies, who formerly reflected the movement of the masses by ordering wars, campaigns, and battles, now reflected the restless movement by political and diplomatic combinations, laws, and treaties.
Историческое море, не направлялось как прежде, порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине. Исторические лица не носились как прежде, волнами от одного бèpeгa к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие движение масс приказаниями войн, походов, сражений, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами...
The historians call this activity of the historical figures “the reaction.”
Эту деятельность исторических лиц историки называют реакцией.
In dealing with this period they sternly condemn the historical personages who, in their opinion, caused what they describe as the reaction. All the well-known people of that period, from Alexander and Napoleon to Madame de Staël, Photius, Schelling, Fichte, Chateaubriand, and the rest, pass before their stern judgment seat and are acquitted or condemned according to whether they conduced to progress or to reaction.
Описывая деятельность этих исторических лиц, бывших, по их мнению, причиною того, чтò они называют реакцией, историки строго осуждают их. Все известные люди того времени, от Александра и Наполеона до m-me Staël, Фотия, Шеллинга, Фихте, Шатобриана и проч., проходят перед их строгим судом и оправдываются или осуждаются, смотря по тому, содействовали ли они прогрессу или реакции.
According to their accounts a reaction took place at that time in Russia also, and the chief culprit was Alexander I, the same man who according to them was the chief cause of the liberal movement at the commencement of his reign, being the savior of Russia.
В России, по их описанию, в этот период времени тоже происходила реакция, и главным виновником этой реакции был Александр I, — тот самый Александр I, который, по их же описаниям, был главным виновником либеральных начинаний своего царствования и спасения России.
There is no one in Russian literature now, from schoolboy essayist to learned historian, who does not throw his little stone at Alexander for things he did wrong at this period of his reign.
В настоящей русской литературе от гимназиста до ученого историка, нет человека, который бы не бросил своего камушка в Александра за неправильные поступки его в этот период царствования.
“He ought to have acted in this way and in that way. In this case he did well and in that case badly. He behaved admirably at the beginning of his reign and during 1812, but acted badly by giving a constitution to Poland, forming the Holy Alliance, entrusting power to Arakchéev, favoring Golítsyn and mysticism, and afterwards Shishkóv and Photius. He also acted badly by concerning himself with the active army and disbanding the Semënov regiment.”
«Он должен был поступить так-то и так-то. В таком случае он поступил хорошо, в таком дурно. Он прекрасно вел себя в начале царствования и во время 12-го года; но он поступил дурно, дав конституцию Польше, сделав Священный Союз, дав власть Аракчееву, поощряя Голицына и мистицизм, потом поощряя Шишкова и Фотия. Он сделал дурно, занимаясь фронтовою частью армии; он поступил дурно, раскассировав Семеновский полк и т. д.»
It would take a dozen pages to enumerate all the reproaches the historians address to him, based on their knowledge of what is good for humanity.
Надо бы исписать десять листов, для того чтобы перечислить все те упреки, которые делают ему историки на основании того знания блага человечества, которым они обладают.
What do these reproaches mean?
Чтò значат эти упреки?
Do not the very actions for which the historians praise Alexander I (the liberal attempts at the beginning of his reign, his struggle with Napoleon, the firmness he displayed in 1812 and the campaign of 1813) flow from the same sources—the circumstances of his birth, education, and life—that made his personality what it was and from which the actions for which they blame him (the Holy Alliance, the restoration of Poland, and the reaction of 1820 and later) also flowed? In what does the substance of those reproaches lie?
Те самые поступки, за которые историки одобряют Александра I, — как-то: либеральные начинания царствования, борьба с Наполеоном, твердость, выказанная им в 12-м году и поход 13-го года, не вытекают ли из одних и тех же источников, — условий крови, воспитания, жизни, сделавших личность Александра тем, чем она была, — из которых вытекают и те поступки, за которые историки порицают его, как-то: Священный Союз, восстановление Польши, реакция 20-х годов? В чем состоит сущность этих упреков?
It lies in the fact that an historic character like Alexander I, standing on the highest possible pinnacle of human power with the blinding light of history focused upon him; a character exposed to those strongest of all influences: the intrigues, flattery, and self-deception inseparable from power; a character who at every moment of his life felt a responsibility for all that was happening in Europe; and not a fictitious but a live character who like every man had his personal habits, passions, and impulses toward goodness, beauty, and truth—that this character—though not lacking in virtue (the historians do not accuse him of that)—had not the same conception of the welfare of humanity fifty years ago as a present-day professor who from his youth upwards has been occupied with learning: that is, with books and lectures and with taking notes from them.
В том, что такое историческое лицо, как Александр I, лицо, стоявшее на высшей возможной ступени человеческой власти, как бы в фокусе ослепляющего света всех сосредоточивающихся на нем исторических лучей; лицо, подлежавшее тем сильнейшим в мире влияниям интриг, обманов, лести, самообольщения, которые неразлучны с властью; лицо, чувствовавшее на себе, всякую минуту своей жизни, ответственность за всё совершавшееся в Европе, и лицо не выдуманное, а живое, имеющее как и каждый человек, свои личные привычки, страсти, стремления к добру, красоте, истине, — что это лицо, пятьдесят лет тому назад, не то что не было добродетельно (за это историки не упрекают), а не имело тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор, смолоду занимающийся наукой, т. е. читанием книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку.
But even if we assume that fifty years ago Alexander I was mistaken in his view of what was good for the people, we must inevitably assume that the historian who judges Alexander will also after the lapse of some time turn out to be mistaken in his view of what is good for humanity. This assumption is all the more natural and inevitable because, watching the movement of history, we see that every year and with each new writer, opinion as to what is good for mankind changes; so that what once seemed good, ten years later seems bad, and vice versa. And what is more, we find at one and the same time quite contradictory views as to what is bad and what is good in history: some people regard giving a constitution to Poland and forming the Holy Alliance as praiseworthy in Alexander, while others regard it as blameworthy.
Но если даже предположить, что Александр I, пятьдесят лет тому назад, ошибался в своем воззрении на то, что есть благо народов, невольно должно предположить, что и историк, судящий Александра, точно так же по прошествии некоторого времени окажется несправедливым в своем воззрении на то, чтò есть благо человечества. Предположение это тем более естественно и необходимо, что, следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, чтò есть благо человечества; так что то, чтò казалось благом, чрез 10 лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, чтò было зло и чтò было благо: одни данную Польше конституцию и Священный Союз ставят в заслугу, другие в укор Александру.
The activity of Alexander or of Napoleon cannot be called useful or harmful, for it is impossible to say for what it was useful or harmful. If that activity displeases somebody, this is only because it does not agree with his limited understanding of what is good. Whether the preservation of my father’s house in Moscow, or the glory of the Russian arms, or the prosperity of the Petersburg and other universities, or the freedom of Poland or the greatness of Russia, or the balance of power in Europe, or a certain kind of European culture called “progress” appear to me to be good or bad, I must admit that besides these things the action of every historic character has other more general purposes inaccessible to me.
Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, что она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна. Если деятельность эта кому-нибудь не нравится, то она не нравится ему только вследствие несовпадения ее с ограниченным пониманием его о том, чтò есть благо. Представляется ли мне благом сохранение в 12-м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского или других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение — прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, еще другие, более общие и недоступные мне цели.
But let us assume that what is called science can harmonize all contradictions and possesses an unchanging standard of good and bad by which to try historic characters and events; let us say that Alexander could have done everything differently; let us say that with guidance from those who blame him and who profess to know the ultimate aim of the movement of humanity, he might have arranged matters according to the program his present accusers would have given him—of nationality, freedom, equality, and progress (these, I think, cover the ground). Let us assume that this program was possible and had then been formulated, and that Alexander had acted on it. What would then have become of the activity of all those who opposed the tendency that then prevailed in the government—an activity that in the opinion of the historians was good and beneficent? Their activity would not have existed: there would have been no life, there would have been nothing.
Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного. Положим, что Александр мог сделать всё иначе. Положим, что он мог, по предписанию тех, которые обвиняют его, тех, которые профессируют знание конечной цели движения человечества, распорядиться по той программе народности, свободы, равенства и прогресса (более новой, кажется, нет), которую бы ему дали теперешние обвинители. Положим, что эта программа была бы возможна и составлена, и что Александр действовал бы по ней. Чтò же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей которые противодействовали тогдашнему направлению правительства, — с деятельностью, которая, по мнению историков, хороша и полезна? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было.
If we admit that human life can be ruled by reason, the possibility of life is destroyed.
Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, — то уничтожится возможность жизни.