If we assume as the historians do that great men lead humanity to the attainment of certain ends—the greatness of Russia or of France, the balance of power in Europe, the diffusion of the ideas of the Revolution, general progress, or anything else—then it is impossible to explain the facts of history without introducing the conceptions of chance and genius.
Если допустить, как то делают историки, что великие люди ведут человечество к достижению известных целей, состоящих или в величии России или Франции, или в равновесии Европы, или в разнесении идей революции, или в общем прогрессе, или в чем бы то ни было, то невозможно объяснить явлений истории без понятий о случае и о гении.
If the aim of the European wars at the beginning of the nineteenth century had been the aggrandizement of Russia, that aim might have been accomplished without all the preceding wars and without the invasion. If the aim was the aggrandizement of France, that might have been attained without the Revolution and without the Empire. If the aim was the dissemination of ideas, the printing press could have accomplished that much better than warfare. If the aim was the progress of civilization, it is easy to see that there are other ways of diffusing civilization more expedient than by the destruction of wealth and of human lives.
Если цель европейских войн начàла нынешнего столетия состояла в величии России, то эта цель могла быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если цель — величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без революции и без империи. Если цель — распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты. Если цель — прогресс цивилизации, то весьма легко предположить, что, кроме истребления людей и их богатств, есть другие более целесообразные пути для распространения цивилизации.
Why did it happen in this and not in some other way?
Почему же это случилось так, а не иначе?
Because it happened so! “Chance created the situation; genius utilized it,” says history.
Потому что это так случилось. «Случай сделал положение; гений воспользовался им», говорит история.
But what is chance? What is genius?
Но что такое случай? Что такое гений?
The words chance and genius do not denote any really existing thing and therefore cannot be defined. Those words only denote a certain stage of understanding of phenomena. I do not know why a certain event occurs; I think that I cannot know it; so I do not try to know it and I talk about chance. I see a force producing effects beyond the scope of ordinary human agencies; I do not understand why this occurs and I talk of genius.
Словà случай и гений не обозначают ничего действительно существующего, и потому не могут быть определены. Слова эти только обозначают известную степень понимания явлений. Я не знаю, почему происходит такое-то явление; думаю, что не могу знать: потому не хочу знать и говорю: случай. Я вижу силу, производящую несоразмерное с общечеловеческими свойствами действие; не понимаю, почему это происходит и говорю: гений.
To a herd of rams, the ram the herdsman drives each evening into a special enclosure to feed and that becomes twice as fat as the others must seem to be a genius. And it must appear an astonishing conjunction of genius with a whole series of extraordinary chances that this ram, who instead of getting into the general fold every evening goes into a special enclosure where there are oats—that this very ram, swelling with fat, is killed for meat.
Для стада баранов тот баран, который каждый вечер отгоняется овчаром в особый денник к корму и становится вдвое толще других, должен казаться гением. И то обстоятельство, что каждый вечер, именно этот самый баран попадает не в общую овчарню, а в особый денник к овсу, и что этот, именно этот самый баран, облитый жиром, убивается на мясо, должно представляться поразительным соединением гениальности с целым рядом необычайных случайностей.
But the rams need only cease to suppose that all that happens to them happens solely for the attainment of their sheepish aims; they need only admit that what happens to them may also have purposes beyond their ken, and they will at once perceive a unity and coherence in what happened to the ram that was fattened. Even if they do not know for what purpose they are fattened, they will at least know that all that happened to the ram did not happen accidentally, and will no longer need the conceptions of chance or genius.
Но баранам стòит только перестать думать, чтò всё, чтò делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей; стòит допустить, что происходящие с ними события могут иметь и непонятные для них цели, и они тотчас же увидят единство, последовательность в том, чтò происходит с откармливаемым бараном. Ежели они и не будут знать, для какой цели он откармливался, то по крайней мере они будут знать, что всё случившееся с бараном, случилось не нечаянно, и им уже не будет нужды в понятии ни о случае, ни о гении.
Only by renouncing our claim to discern a purpose immediately intelligible to us, and admitting the ultimate purpose to be beyond our ken, may we discern the sequence of experiences in the lives of historic characters and perceive the cause of the effect they produce (incommensurable with ordinary human capabilities), and then the words chance and genius become superfluous.
Только отрешившись от знания близкой понятной цели и признав, что конечная цель нам недоступна, мы увидим последовательность и целесообразность в жизни исторических лиц; нам откроется причина того несоразмерного с общечеловеческими свойствами действия, которое они производят, и не нужны будут нам словà случай и гений.
We need only confess that we do not know the purpose of the European convulsions and that we know only the facts—that is, the murders, first in France, then in Italy, in Africa, in Prussia, in Austria, in Spain, and in Russia—and that the movements from the west to the east and from the east to the west form the essence and purpose of these events, and not only shall we have no need to see exceptional ability and genius in Napoleon and Alexander, but we shall be unable to consider them to be anything but like other men, and we shall not be obliged to have recourse to chance for an explanation of those small events which made these people what they were, but it will be clear that all those small events were inevitable.
Стòит только признать, что цель волнений европейских народов нам неизвестна, а известны только факты, состоящие в убийствах, сначала во Франции, потом в Италии, в Африке, в Пруссии, в Австрии, в Испании, в России, и что движения с запада на восток и с востока на запад составляют общую сущность этих событий, и нам не только не нужно будет видеть исключительность и гениальность в характерах Наполеона и Александра, но нельзя будет представить себе эти лица иначе, как такими же людьми, как и все остальные; и не только не нужно будет объяснять случайностию тех мелких событий, которые сделали этих людей тем, чем они были, но будет ясно, что все эти мелкие события были необходимы.
By discarding a claim to knowledge of the ultimate purpose, we shall clearly perceive that just as one cannot imagine a blossom or seed for any single plant better suited to it than those it produces, so it is impossible to imagine any two people more completely adapted down to the smallest detail for the purpose they had to fulfill, than Napoleon and Alexander with all their antecedents.
Отрешившись от знания конечной цели, мы ясно поймем, что точно так же, как ни к одному растению нельзя придумать других, более соответственных ему, цвета и семени, чем те, которые оно производит, точно так же невозможно придумать других двух людей, со всем их прошедшим, которые соответствовали бы до такой степени, до таких мельчайших подробностей тому назначению, которое им предлежало исполнить.