It was the eve of St. Nicholas, the fifth of December, 1820. Natásha had been staying at her brother’s with her husband and children since early autumn. Pierre had gone to Petersburg on business of his own for three weeks as he said, but had remained there nearly seven weeks and was expected back every minute.
Был канун зимнего Николина дня, 5-е декабря 1820 года. В этот год Наташа с детьми и мужем, с начала осени, гостила у брата. Пьер был в Петербурге, куда он поехал по своим особенным делам, как он говорил, на три недели, и где он теперь проживал уже седьмую. Его ждали каждую минуту.
Besides the Bezúkhov family, Nicholas’ old friend the retired General Vasíli Dmítrich Denísov was staying with the Rostóvs this fifth of December.
5-го декабря, кроме семейства Безуховых, у Ростовых гостил еще старый друг Николая, отставной генерал Василий Федорович Денисов.
On the sixth, which was his name day when the house would be full of visitors, Nicholas knew he would have to exchange his Tartar tunic for a tail coat, and put on narrow boots with pointed toes, and drive to the new church he had built, and then receive visitors who would come to congratulate him, offer them refreshments, and talk about the elections of the nobility; but he considered himself entitled to spend the eve of that day in his usual way. He examined the bailiff’s accounts of the village in Ryazán which belonged to his wife’s nephew, wrote two business letters, and walked over to the granaries, cattle yards and stables before dinner. Having taken precautions against the general drunkenness to be expected on the morrow because it was a great saint’s day, he returned to dinner, and without having time for a private talk with his wife sat down at the long table laid for twenty persons, at which the whole household had assembled. At that table were his mother, his mother’s old lady companion Belóva, his wife, their three children with their governess and tutor, his wife’s nephew with his tutor, Sónya, Denísov, Natásha, her three children, their governess, and old Michael Ivánovich, the late prince’s architect, who was living on in retirement at Bald Hills.
6-го числа, в день торжества, в который съедутся гости, Николай знал, что ему придется снять бешмет, надеть сюртук, с узкими носками узкие сапоги и ехать в новую построенную им церковь, а потом принимать поздравления и предлагать закуски и говорить о дворянских выборах и урожае; но канун дня он еще считал себя в праве провести обычно. До обеда Николай поверил счеты бурмистра из Рязанской деревни, по именью племянника жены, написал два письма по делам и прошелся на гумно, скотный и конный дворы. Приняв меры против ожидаемого на завтра общего пьянства по случаю престольного праздника, он пришел к обеду и, не успев с глазу на глаз переговорить с женою, сел за длинный стол в 20 приборов, за который собрались все домашние. За столом были мать, жившая при ней старушка Белова, жена, трое детей, гувернантка, гувернер, племянник с своим гувернером, Соня, Денисов, Наташа, ее трое детей, их гувернантка и старичок Михаил Иваныч, архитектор князя, живший в Лысых Горах на покое.
Countess Mary sat at the other end of the table. When her husband took his place she concluded, from the rapid manner in which after taking up his table napkin he pushed back the tumbler and wineglass standing before him, that he was out of humor, as was sometimes the case when he came in to dinner straight from the farm—especially before the soup. Countess Mary well knew that mood of his, and when she herself was in a good frame of mind quietly waited till he had had his soup and then began to talk to him and make him admit that there was no cause for his ill-humor. But today she quite forgot that and was hurt that he should be angry with her without any reason, and she felt unhappy. She asked him where he had been. He replied. She again inquired whether everything was going well on the farm. Her unnatural tone made him wince unpleasantly and he replied hastily.
Графиня Марья сидела на противоположном конце стола. Как только муж сел на свое место, по тому жесту, с которым он, сняв салфетку, быстро передвинул стоявшие перед ним стакан и рюмку, графиня Марья решила, что он не в духе, как это иногда с ним бывает, в особенности перед супом и когда он прямо с хозяйства придет к обеду. Графиня Марья знала очень хорошо это его настроение и, когда она сама была в хорошем расположении, она спокойно ожидала, пока он поест супу и тогда уже начинала говорить с ним и заставляла его признаваться, что он без причины был не в духе; но нынче она совершенно забыла это свое наблюдение; ей стало больно, что он без причины на нее сердится и она почувствовала себя несчастною. Она спросила его, где он был. Он отвечал. Она еще спросила, всё ли в порядке по хозяйству. Он неприятно поморщился от ее ненатурального тона и поспешно ответил.
“Then I’m not mistaken,” thought Countess Mary. “Why is he cross with me?” She concluded from his tone that he was vexed with her and wished to end the conversation. She knew her remarks sounded unnatural, but could not refrain from asking some more questions.
«Так я не ошибалась» подумала графиня Марья: «и за чтò он на меня сердится?» В тоне, которым он отвечал ей, графиня Марья слышала недоброжелательство к себе и желание прекратить разговор. Она чувствовала, что ее слова были неестественны; но она не могла удержаться, чтобы не сделать еще несколько вопросов.
Thanks to Denísov the conversation at table soon became general and lively, and she did not talk to her husband. When they left the table and went as usual to thank the old countess, Countess Mary held out her hand and kissed her husband, and asked him why he was angry with her.
Разговор за обедом, благодаря Денисову, скоро сделался общим и оживленным, и графиня Марья не говорила с мужем. Когда вышли из-за стола и пришли благодарить старую графиню, графиня Марья поцеловала, подставляя свою руку, мужа и спросила, за чтò он на нее сердится.
“You always have such strange fancies! I didn’t even think of being angry,” he replied.
— У тебя всегда странные мысли: — и не думал сердиться, — сказал он.
But the word always seemed to her to imply: “Yes, I am angry but I won’t tell you why.”
Но слово всегда отвечало графине Марье: да, сержусь и не хочу сказать.
Nicholas and his wife lived together so happily that even Sónya and the old countess, who felt jealous and would have liked them to disagree, could find nothing to reproach them with; but even they had their moments of antagonism. Occasionally, and it was always just after they had been happiest together, they suddenly had a feeling of estrangement and hostility, which occurred most frequently during Countess Mary’s pregnancies, and this was such a time. “Well, messieurs et mesdames,” said Nicholas loudly and with apparent cheerfulness (it seemed to Countess Mary that he did it on purpose to vex her), “I have been on my feet since six this morning. Tomorrow I shall have to suffer, so today I’ll go and rest.” And without a word to his wife he went to the little sitting room and lay down on the sofa.
Николай жил с своею женой так хорошо, что даже Соня и старая графиня, желавшие, из ревности, несогласия между ними,не могли найти предлога для упрека; но и между ними бывали минуты враждебности. Иногда, именно после самых счастливых периодов, на них находило вдруг чувство отчужденности и враждебности; это чувство являлось чаще всего во времена беременности графини Марьи. Теперь она находилась в этом периоде. — Ну, messieurs et mesdames, — сказал Николай громко и как бы весело (графине Марье казалось, что это нарочно, чтоб ее оскорбить), — я с шести часов на ногах. Завтра уж надо страдать, а нынче пойти отдохнуть. — И не сказав больше ничего графине Марье, он ушел в маленькую диванную и лег на диван.
“That’s always the way,” thought Countess Mary. “He talks to everyone except me. I see... I see that I am repulsive to him, especially when I am in this condition.” She looked down at her expanded figure and in the glass at her pale, sallow, emaciated face in which her eyes now looked larger than ever.
«Вот это всегда так», думала графиня Марья. «Со всеми говорит, только не со мною. Вижу, вижу, что я ему противна. Особенно в этом положении». Она посмотрела на свой высокий живот и в зеркало на свое желто-бледное и исхудавшее лицо с более, чем когда-нибудь, большими глазами.
And everything annoyed her—Denísov’s shouting and laughter, Natásha’s talk, and especially a quick glance Sónya gave her.
И всё ей стало неприятно: и крик и хохот Денисова, и разговор Наташи, и в особенности тот взгляд, который на нее поспешно бросила Соня.
Sónya was always the first excuse Countess Mary found for feeling irritated.
Соня всегда была первым предлогом, который избирала графиня Марья для своего раздражения.
Having sat awhile with her visitors without understanding anything of what they were saying, she softly left the room and went to the nursery.
Посидев с гостями и не понимая ничего из того, чтò они говорили, она потихоньку вышла и пошла в детскую.
The children were playing at “going to Moscow” in a carriage made of chairs and invited her to go with them. She sat down and played with them a little, but the thought of her husband and his unreasonable crossness worried her. She got up and, walking on tiptoe with difficulty, went to the small sitting room.
Дети на стульях ехали в Москву и пригласили ее с собою. Она села, поиграла с ними, но мысль о муже и о беспричинной досаде его, не переставая, мучила ее. Она встала и пошла, с трудом ступая на цыпочки, в маленькую диванную.
“Perhaps he is not asleep; I’ll have an explanation with him,” she said to herself. Little Andrew, her eldest boy, imitating his mother, followed her on tiptoe. She did not notice him.
«Может, он не спит; я объяснюсь с ним», сказала она себе. — Андрюша, старший мальчик, подражая ей, пошел за ней на цыпочках. Графиня Марья не заметила его.
“Mary, dear, I think he is asleep—he was so tired,” said Sónya, meeting her in the large sitting room (it seemed to Countess Mary that she crossed her path everywhere). “Andrew may wake him.”
— Chère Marie, il dort, je crois; il est si fatigué, — сказала (как казалось графине Марье) везде встречавшаяся ей Соня в большой диванной. — Андрюша не разбудил бы его.
Countess Mary looked round, saw little Andrew following her, felt that Sónya was right, and for that very reason flushed and with evident difficulty refrained from saying something harsh. She made no reply, but to avoid obeying Sónya beckoned to Andrew to follow her quietly and went to the door. Sónya went away by another door. From the room in which Nicholas was sleeping came the sound of his even breathing, every slightest tone of which was familiar to his wife. As she listened to it she saw before her his smooth handsome forehead, his mustache, and his whole face, as she had so often seen it in the stillness of the night when he slept. Nicholas suddenly moved and cleared his throat. And at that moment little Andrew shouted from outside the door: “Papa! Mamma’s standing here!” Countess Mary turned pale with fright and made signs to the boy. He grew silent, and quiet ensued for a moment, terrible to Countess Mary. She knew how Nicholas disliked being waked. Then through the door she heard Nicholas clearing his throat again and stirring, and his voice said crossly:
Графиня Марья оглянулась, увидала за собой Андрюшу, почувствовала, что Соня права и именно от этого, вспыхнула и видимо с трудом удержалась от жесткого слова. Она ничего не сказала и, чтобы не послушаться ее, сделала знак рукой, чтоб Андрюша не шумел, а всё-таки шел за ней, и подошла к двери. Соня прошла в другую дверь. Из комнаты, в которой спал Николай, слышалось его ровное, знакомое жене до малейших оттенков дыхание. Она, слыша это дыхание, видела перед собой его гладкий, красивый лоб, усы, всё лицо, на которое она так часто подолгу глядела, когда он спал, в тишине ночи. Николай вдруг пошевелился и крякнул. И в то же мгновение Андрюша из-за двери закричал: — Папенька, маменька тут стоит. Графиня Марья побледнела от испуга и стала делать знаки сыну. Он замолк, и с минуту продолжалось страшное для графини Марьи молчание. Она знала, как не любил Николай, чтоб его будили. Вдруг за дверью послышалось новое кряхтение, движение, и недовольный голос Николая сказал:
“I can’t get a moment’s peace.... Mary, is that you? Why did you bring him here?”
— Ни минуты не дадут покоя. Мари, ты? Зачем ты привела его сюда?
“I only came in to look and did not notice... forgive me....”
— Я подошла только посмотреть, я не видала... извини...
Nicholas coughed and said no more. Countess Mary moved away from the door and took the boy back to the nursery. Five minutes later little black-eyed three-year-old Natásha, her father’s pet, having learned from her brother that Papa was asleep and Mamma was in the sitting room, ran to her father unobserved by her mother. The dark-eyed little girl boldly opened the creaking door, went up to the sofa with energetic steps of her sturdy little legs, and having examined the position of her father, who was asleep with his back to her, rose on tiptoe and kissed the hand which lay under his head. Nicholas turned with a tender smile on his face.
Николай прокашлялся и замолк. Графиня Марья отошла от двери и проводила сына в детскую. Через пять минут маленькая, черноглазая трехлетняя Наташа, любимица отца, узнав от брата, что папенька спит, а маменька в диванной, незамеченная матерью, побежала к отцу. Черноглазая девочка смело скрыпнула дверью, подошла энергическими шажками тупых ножек к дивану и, рассмотрев положение отца, спавшего к ней спиною, поднялась на цыпочках и поцеловала лежавшую под головой руку отца. Николай обернулся с умиленною улыбкой на лице.
“Natásha, Natásha!” came Countess Mary’s frightened whisper from the door. “Papa wants to sleep.”
— Наташа, Наташа! — слышался из двери испуганный шопот графини Марьи, — папенька спать хочет.
“No, Mamma, he doesn’t want to sleep,” said little Natásha with conviction. “He’s laughing.” Nicholas lowered his legs, rose, and took his daughter in his arms.
— Нет, мама, он не хочет спать, — с убедительностью отвечала маленькая Наташа, — он смеется. — Николай спустил ноги, поднялся и взял на руки дочь.
“Come in, Mary,” he said to his wife. She went in and sat down by her husband.
— Взойди, Маша, — сказал он жене. Графиня Марья вошла в комнату и села подле мужа.
“I did not notice him following me,” she said timidly. “I just looked in.”
— Я и не видала, как он за мной прибежал, — робко сказала она. — Я так.
Holding his little girl with one arm, Nicholas glanced at his wife and, seeing her guilty expression, put his other arm around her and kissed her hair.
Николай, держа одною рукой дочь, поглядел на жену и, заметив виноватое выражение ее лица, другою рукой обнял ее и поцеловал в волоса.
“May I kiss Mamma?” he asked Natásha. Natásha smiled bashfully.
— Можно целовать мамà? — спросил он у Наташи. Наташа застенчиво улыбнулась.
“Again!” she commanded, pointing with a peremptory gesture to the spot where Nicholas had placed the kiss.
— «Опять», с повелительным жестом сказала она, указывая на то место, куда Николай поцеловал жену.
“I don’t know why you think I am cross,” said Nicholas, replying to the question he knew was in his wife’s mind.
— Я не знаю, отчего ты думаешь, что я не в духе, — сказал Николай, отвечая на вопрос, который, он знал, был в душе его жены.
“You have no idea how unhappy, how lonely, I feel when you are like that. It always seems to me...”
— Ты не можешь себе представить, как я бываю несчастна, одинока, когда ты такой. Мне всё кажется...
“Mary, don’t talk nonsense. You ought to be ashamed of yourself!” he said gaily.
— Мари, полно, глупости. Как тебе не совестно, — сказал он весело.
“It seems to be that you can’t love me, that I am so plain... always... and now... in this cond...”
— Мне кажется, что ты не можешь любить меня, что я так дурна... и всегда... а теперь... в этом по...
“Oh, how absurd you are! It is not beauty that endears, it’s love that makes us see beauty. It is only Malvínas and women of that kind who are loved for their beauty. But do I love my wife? I don’t love her, but... I don’t know how to put it. Without you, or when something comes between us like this, I seem lost and can’t do anything. Now do I love my finger? I don’t love it, but just try to cut it off!”
— Ах, какая ты смешная! Не по хорошỳ мил, а по милỳ хорош. Это только Malvina и других любят за то, что они красивы; а жену разве я люблю? Я не люблю, а так, не знаю как тебе сказать. Без тебя и когда вот так у нас какая-то кошка пробежит, я как будто пропал и ничего не могу. Ну, что я люблю палец свой? Я не люблю, а попробуй, отрежь его...
“I’m not like that myself, but I understand. So you’re not angry with me?”
— Нет, я не так, но я понимаю. — Так ты на меня не сердишься?
“Awfully angry!” he said, smiling and getting up. And smoothing his hair he began to pace the room.
— Ужасно сержусь, — сказал он, улыбаясь и, встав и оправив волосы, стал ходить по комнате.
“Do you know, Mary, what I’ve been thinking?” he began, immediately thinking aloud in his wife’s presence now that they had made it up. He did not ask if she was ready to listen to him. He did not care. A thought had occurred to him and so it belonged to her also. And he told her of his intention to persuade Pierre to stay with them till spring.
— Ты знаешь, Мари, о чем я думал? — начал он, теперь, когда примирение было сделано, тотчас же начиная думать вслух при жене. Он не спрашивал о том, готова ли она слушать его; ему всё равно было. Мысль пришла ему, стало быть и ей. И он рассказал ей свое намерение уговорить Пьера остаться с ними до весны.
Countess Mary listened till he had finished, made some remark, and in her turn began thinking aloud. Her thoughts were about the children.
Графиня Марья выслушала его, сделала замечания и начала в свою очередь думать вслух свои мысли. Ее мысли были о детях.
“You can see the woman in her already,” she said in French, pointing to little Natásha. “You reproach us women with being illogical. Here is our logic. I say: ‘Papa wants to sleep!’ but she says, ‘No, he’s laughing.’ And she was right,” said Countess Mary with a happy smile.
— Как женщина уже видна теперь, — сказала она по-французски, указывая на маленькую Наташу. — Вы нас, женщин, упрекаете в нелогичности. Вот она — наша логика. Я говорю: папа хочет спать, а она говорит: нет, он смеется. И она права, — сказала графиня Марья, счастливо улыбаясь.
“Yes, yes.” And Nicholas, taking his little daughter in his strong hand, lifted her high, placed her on his shoulder, held her by the legs, and paced the room with her. There was an expression of carefree happiness on the faces of both father and daughter.
— Да, да! — И Николай, взяв на свою сильную руку дочь, высоко поднял ее, посадил на плечо, перехватив за ножки, и стал с ней ходить по комнате. У отца и у дочери были одинаково бессмысленно-счастливые лица.
“But you know you may be unfair. You are too fond of this one,” his wife whispered in French.
— А знаешь, ты может быть несправедлив. Ты слишком любишь эту, — шопотом по-французски сказала графиня Марья.
“Yes, but what am I to do?... I try not to show...”
— Да, но чтò ж делать?.. Я стараюсь не показать...
At that moment they heard the sound of the door pulley and footsteps in the hall and anteroom, as if someone had arrived.
В это время в сенях и передней послышались звуки блока и шагов, похожих на звуки приезда.
“Somebody has come.”
— Кто-то приехал.
“I am sure it is Pierre. I will go and see,” said Countess Mary and left the room.
— Я уверена, что Пьер. Я пойду узнàю, — сказала графиня Марья и вышла из комнаты.
In her absence Nicholas allowed himself to give his little daughter a gallop round the room. Out of breath, he took the laughing child quickly from his shoulder and pressed her to his heart. His capers reminded him of dancing, and looking at the child’s round happy little face he thought of what she would be like when he was an old man, taking her into society and dancing the mazurka with her as his old father had danced Daniel Cooper with his daughter.
В ее отсутствие Николай позволил себе галопом прокатить дочь вокруг комнаты. Запыхавшись, он быстро скинул смеющуюся девочку и прижал ее к груди. Его прыжки напомнили ему танцы, и он, глядя на детское круглое счастливое личико, думал о том, какою она будет, когда он начнет вывозить ее старичком и, как бывало покойник отец танцовывал с дочерью Данилу Купора, пройдется с нею мазурку.
“It is he, it is he, Nicholas!” said Countess Mary, re-entering the room a few minutes later. “Now our Natásha has come to life. You should have seen her ecstasy, and how he caught it for having stayed away so long. Well, come along now, quick, quick! It’s time you two were parted,” she added, looking smilingly at the little girl who clung to her father. Nicholas went out holding the child by the hand.
— Он, он, Nicolas, — сказала через несколько минут графиня Марья, возвращаясь в комнату. — Теперь ожила наша Наташа. Надо было видеть ее восторг и как ему досталось сейчас же за то, что он просрочил. — Ну, пойдем скорее, пойдем! Расстаньтесь же наконец, — сказала она, улыбаясь глядя на девочку, жавшуюся к отцу. Николай вышел, держа дочь за руку.
Countess Mary remained in the sitting room.
Графиня Марья осталась в диванной.
“I should never, never have believed that one could be so happy,” she whispered to herself. A smile lit up her face but at the same time she sighed, and her deep eyes expressed a quiet sadness as though she felt, through her happiness, that there is another sort of happiness unattainable in this life and of which she involuntarily thought at that instant.
— Никогда, никогда не поверила бы, — прошептала она сама с собой, — что можно быть так счастливою. — Лицо ее просияло улыбкой; но в то же самое время она вздохнула, и тихая грусть выразилась в ее глубоком взгляде. Как будто кроме того счастья, которое она испытывала, было другое, недостижимое в этой жизни счастье, о котором она невольно вспомнила в эту минуту.