Natásha had married in the early spring of 1813, and in 1820 already had three daughters besides a son for whom she had longed and whom she was now nursing. She had grown stouter and broader, so that it was difficult to recognize in this robust, motherly woman the slim, lively Natásha of former days. Her features were more defined and had a calm, soft, and serene expression. In her face there was none of the ever-glowing animation that had formerly burned there and constituted its charm. Now her face and body were often all that one saw, and her soul was not visible at all. All that struck the eye was a strong, handsome, and fertile woman. The old fire very rarely kindled in her face now. That happened only when, as was the case that day, her husband returned home, or a sick child was convalescent, or when she and Countess Mary spoke of Prince Andrew (she never mentioned him to her husband, who she imagined was jealous of Prince Andrew’s memory), or on the rare occasions when something happened to induce her to sing, a practice she had quite abandoned since her marriage. At the rare moments when the old fire did kindle in her handsome, fully developed body she was even more attractive than in former days.
Наташа вышла замуж раннею весною 1813 года и у ней в 1820 году было уже три дочери и один сын, которого она желала и теперь сама кормила. Она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу. Черты лица ее определились и имели выражение спокойной мягкости и ясности. В ее лице не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка. Очень редко зажигался в ней теперь прежний огонь. Это бывало только тогда, когда, как теперь, возвращался муж, когда выздоравливал ребенок, или когда она с графиней Марьей вспоминала о князе Андрее (с мужем она, предполагая, что он ревнует ее к памяти князя Андрея, никогда не говорила о нем), и очень редко, когда что-нибудь случайно вовлекало ее в пение, которое она совершенно оставила после замужства. И в те редкие минуты, когда прежний огонь зажигался в ее развившемся красивом теле, она бывала еще более привлекательна, чем прежде.
Since their marriage Natásha and her husband had lived in Moscow, in Petersburg, on their estate near Moscow, or with her mother, that is to say, in Nicholas’ house. The young Countess Bezúkhova was not often seen in society, and those who met her there were not pleased with her and found her neither attractive nor amiable. Not that Natásha liked solitude—she did not know whether she liked it or not, she even thought that she did not—but with her pregnancies, her confinements, the nursing of her children, and sharing every moment of her husband’s life, she had demands on her time which could be satisfied only by renouncing society. All who had known Natásha before her marriage wondered at the change in her as at something extraordinary. Only the old countess with her maternal instinct had realized that all Natásha’s outbursts had been due to her need of children and a husband—as she herself had once exclaimed at Otrádnoe not so much in fun as in earnest—and her mother was now surprised at the surprise expressed by those who had never understood Natásha, and she kept saying that she had always known that Natásha would make an exemplary wife and mother.
Со времени своего замужства, Наташа жила с мужем в Москве, в Петербурге и в подмосковной деревне, и у матери, т. е. у Николая. В обществе молодую графиню Безухову видели мало, и те, которые видели, остались ею недовольны. Она не была ни мила, ни любезна. Наташа не то чтобы любила уединение (она не знала, любила ли она или нет, ей даже казалось, что нет), но она нося, рождая и кормя детей и принимая участие в каждой минуте жизни мужа, не могла удовлетворить этим потребностям иначе, как отказавшись от света. Все, знавшие Наташу до замужства, удивлялись происшедшей в ней перемене, как чему-то необыкновенному. Одна старая графиня, материнским чутьем понявшая, что все порывы Наташи имели началом только потребность иметь семью, иметь мужа (как она, не столько шутя, сколько взаправду, кричала в Отрадном) — одна мать удивлялась удивлению людей не понимавших Наташи и повторяла, что она всегда знала, что Наташа будет примерною женой и матерью.
“Only she lets her love of her husband and children overflow all bounds,” said the countess, “so that it even becomes absurd.”
— Она только до крайности доводит свою любовь к мужу и детям, — говорила графиня, — так что это даже глупо.
Natásha did not follow the golden rule advocated by clever folk, especially by the French, which says that a girl should not let herself go when she marries, should not neglect her accomplishments, should be even more careful of her appearance than when she was unmarried, and should fascinate her husband as much as she did before he became her husband. Natásha on the contrary had at once abandoned all her witchery, of which her singing had been an unusually powerful part. She gave it up just because it was so powerfully seductive. She took no pains with her manners or with delicacy of speech, or with her toilet, or to show herself to her husband in her most becoming attitudes, or to avoid inconveniencing him by being too exacting. She acted in contradiction to all those rules. She felt that the allurements instinct had formerly taught her to use would now be merely ridiculous in the eyes of her husband, to whom she had from the first moment given herself up entirely—that is, with her whole soul, leaving no corner of it hidden from him. She felt that her unity with her husband was not maintained by the poetic feelings that had attracted him to her, but by something else—indefinite but firm as the bond between her own body and soul.
Наташа не следовала тому золотому правилу, проповедываемому умными людьми, в особенности французами, и состоящему в том, что девушка, выходя замуж, не должна опускаться, не должна бросать свои таланты, должна еще более чем в девушках заниматься своею внешностью, должна прельщать мужа так же, как она прельщала не мужа. Наташа, напротив, бросила сразу все свои очарованья, из которых у ней было одно необычайно сильное — пение. Она оттого и бросила его, что это было сильное очарованье. Наташа не заботилась ни о своих манерах, ни о деликатности речей, ни о том, чтобы показаться своему мужу в самых выгодных позах, ни о своем туалете, ни о том, чтобы не стеснять мужа своего требовательностью. Она делала всё противное этим правилам. Она чувствовала, что те очарования, которые инстинкт научал ее употреблять прежде, теперь только были бы смешны в глазах ее мужа, которому она с первой минуты отдалась вся — т. е. всею душой, не оставив ни одного уголка не открытым для него. Она чувствовала, что связь ее с мужем держалась не теми поэтическими чувствами, которые привлекли его к ней, а держалась чем-то другим, неопределенным, но твердым, как связь ее собственной души с телом.
To fluff out her curls, put on fashionable dresses, and sing romantic songs to fascinate her husband would have seemed as strange as to adorn herself to attract herself. To adorn herself for others might perhaps have been agreeable—she did not know—but she had no time at all for it. The chief reason for devoting no time either to singing, to dress, or to choosing her words was that she really had no time to spare for these things.
Взбивать локоны, надевать роброны и петь романсы, для того чтобы привлечь к себе своего мужа, показалось бы ей так же странным, как украшать себя, для того чтобы быть самой собою довольною. Украшать же себя, для того чтобы нравиться другим, может быть, это и было бы приятно ей — она не знала — но было совершенно некогда. Главная причина, по которой она не занималась ни пением, ни туалетом, ни обдумыванием своих слов, состояла в том, что ей было совершенно некогда заниматься этим.
We know that man has the faculty of becoming completely absorbed in a subject however trivial it may be, and that there is no subject so trivial that it will not grow to infinite proportions if one’s entire attention is devoted to it.
Известно, что человек имеет способность погружаться весь в один предмет, как бы он ни казался ничтожным. И известно, что нет такого ничтожного предмета, который при сосредоточенном внимании, обращенном на него, не разросся бы до бесконечности.
The subject which wholly engrossed Natásha’s attention was her family: that is, her husband whom she had to keep so that he should belong entirely to her and to the home, and the children whom she had to bear, bring into the world, nurse, and bring up.
Предмет, в который погрузилась вполне Наташа — была семья, т. е. муж, которого надо было держать так, чтоб он нераздельно принадлежал ей, дому, — и дети, которых надо было носить, рожать, кормить и воспитывать.
And the deeper she penetrated, not with her mind only but with her whole soul, her whole being, into the subject that absorbed her, the larger did that subject grow and the weaker and more inadequate did her powers appear, so that she concentrated them wholly on that one thing and yet was unable to accomplish all that she considered necessary.
И чем больше она вникала, не умом, а всею душой, всем существом своим в занимавший ее предмет, тем более предмет этот разрастался под ее вниманием и тем слабее и ничтожнее казались ей ее силы, так что она их все сосредоточивала на одно и то же, и всё-таки не успевала делать всего того, чтò ей казалось нужно.
There were then as now conversations and discussions about women’s rights, the relations of husband and wife and their freedom and rights, though these themes were not yet termed questions as they are now; but these topics were not merely uninteresting to Natásha, she positively did not understand them.
Толки и рассуждения о правах женщин, об отношениях супругов, о свободе и правах их, хотя и не назывались еще, как теперь, вопросами, были тогда точно такие же, как и теперь; но эти вопросы не только не интересовали Наташу, но она решительно не понимала их.
These questions, then as now, existed only for those who see nothing in marriage but the pleasure married people get from one another, that is, only the beginnings of marriage and not its whole significance, which lies in the family.
Вопросы эти и тогда, как и теперь, существовали только для тех людей, которые в браке видят одно удовольствие, получаемое супругами друг от друга, т. е. одно начало брака, а не всё его значение, состоящее в семье.
Discussions and questions of that kind, which are like the question of how to get the greatest gratification from one’s dinner, did not then and do not now exist for those for whom the purpose of a dinner is the nourishment it affords; and the purpose of marriage is the family.
Рассуждения эти и теперешние вопросы, подобные вопросам о том, каким образом получить как можно более удовольствия от обеда, не существовали тогда, как не существуют и теперь для людей, для которых цель обеда есть питание, и цель супружества — семья.
If the purpose of dinner is to nourish the body, a man who eats two dinners at once may perhaps get more enjoyment but will not attain his purpose, for his stomach will not digest the two dinners.
Если цель обеда — питание тела, то тот, кто съест вдруг два обеда, достигнет, может быть, бòльшего удовольствия, но не достигнет цели, ибо оба обеда не переварятся желудком.
If the purpose of marriage is the family, the person who wishes to have many wives or husbands may perhaps obtain much pleasure, but in that case will not have a family.
Если цель брака есть семья, то тот, кто захочет иметь много жен и мужей, может быть, получит много удовольствия, но ни в каком случае не будет иметь семьи.
If the purpose of food is nourishment and the purpose of marriage is the family, the whole question resolves itself into not eating more than one can digest, and not having more wives or husbands than are needed for the family—that is, one wife or one husband. Natásha needed a husband. A husband was given her and he gave her a family. And she not only saw no need of any other or better husband, but as all the powers of her soul were intent on serving that husband and family, she could not imagine and saw no interest in imagining how it would be if things were different.
Весь вопрос, ежели цель обеда есть питание, а цель брака — семья, разрешается только тем, чтобы не есть больше того, чтò может переварить желудок — и не иметь больше жен и мужей, чем столько, сколько нужно для семьи, т. е. одной и одного. Наташе нужен был муж. Муж был дан ей. И муж дал ей семью. И в другом лучшем муже она не только не видела надобности, но, так как все силы душевные ее были устремлены на то, чтобы служить этому мужу и семье, она и не могла себе представить, и не видела никакого интереса в представлении о том, чтò бы было, если б было другое.
Natásha did not care for society in general, but prized the more the society of her relatives—Countess Mary, and her brother, her mother, and Sónya. She valued the company of those to whom she could come striding disheveled from the nursery in her dressing gown, and with joyful face show a yellow instead of a green stain on baby’s napkin, and from whom she could hear reassuring words to the effect that baby was much better.
Наташа не любила общества вообще, но она тем более дорожила обществом родных — графини Марьи, брата, матери и Сони. Она дорожила обществом тех людей, к которым она, растрепанная, в халате, могла выйти большими шагами из детской с радостным лицом и показать пеленку с желтым вместо зеленого пятна, и выслушать утешения о том, что теперь ребенку гораздо лучше.
To such an extent had Natásha let herself go that the way she dressed and did her hair, her ill-chosen words, and her jealousy—she was jealous of Sónya, of the governess, and of every woman, pretty or plain—were habitual subjects of jest to those about her. The general opinion was that Pierre was under his wife’s thumb, which was really true. From the very first days of their married life Natásha had announced her demands. Pierre was greatly surprised by his wife’s view, to him a perfectly novel one, that every moment of his life belonged to her and to the family. His wife’s demands astonished him, but they also flattered him, and he submitted to them.
Наташа до такой степени опустилась, что ее костюмы, ее прически, ее невпопад сказанные слова, ее ревность — она ревновала к Соне, к гувернантке, ко всякой красивой и некрасивой женщине — были обычным предметом шуток всех ее близких. Общее мнение было то, что Пьер был под башмаком своей жены, и действительно это было так. С самых первых дней их супружества, Наташа заявила свои требования. Пьер удивился очень этому совершенно новому для него воззрению жены, состоящему в том, что каждая минута его жизни принадлежит ей и семье; Пьер удивился требованиям своей жены, но был польщен ими и подчинился им.
Pierre’s subjection consisted in the fact that he not only dared not flirt with, but dared not even speak smilingly to, any other woman; did not dare dine at the Club as a pastime, did not dare spend money on a whim, and did not dare absent himself for any length of time, except on business—in which his wife included his intellectual pursuits, which she did not in the least understand but to which she attributed great importance. To make up for this, at home Pierre had the right to regulate his life and that of the whole family exactly as he chose. At home Natásha placed herself in the position of a slave to her husband, and the whole household went on tiptoe when he was occupied—that is, was reading or writing in his study. Pierre had but to show a partiality for anything to get just what he liked done always. He had only to express a wish and Natásha would jump up and run to fulfill it.
Подвластность Пьера заключалась в том, что он не смел не только ухаживать, но не смел с улыбкой говорить с другою женщиной, не смел ездить в клубы, на обеды, так, для того чтобы провести время, не смел расходовать деньги для прихотей, не смел уезжать на долгие сроки, исключая как по делам, в число которых жена включала и его занятия науками, в которых она ничего не понимала, но которым она приписывала большую важность. Взамен этого, Пьер имел полное право у себя в доме располагать не только самим собою, как он хотел, но и всею семьею. Наташа у себя в доме ставила себя на ногу рабы мужа; и весь дом ходил на цыпочках, когда Пьер занимался — читал или писал в своем кабинете. Стоило Пьеру показать какое-нибудь пристрастие, и то, чтò он любил, постоянно исполнялось. Стоило ему выразить желание, и Наташа вскакивала и бежала исполнять его.
The entire household was governed according to Pierre’s supposed orders, that is, by his wishes which Natásha tried to guess. Their way of life and place of residence, their acquaintances and ties, Natásha’s occupations, the children’s upbringing, were all selected not merely with regard to Pierre’s expressed wishes, but to what Natásha from the thoughts he expressed in conversation supposed his wishes to be. And she deduced the essentials of his wishes quite correctly, and having once arrived at them clung to them tenaciously. When Pierre himself wanted to change his mind she would fight him with his own weapons.
Весь дом руководился только мнимыми повелениями мужа, т. е. желаниями Пьера, которые Наташа старалась угадывать. Образ, место жизни, знакомства, связи, занятия Наташи, воспитание детей — не только всё делалось по выраженной воле Пьера, но Наташа стремилась угадать то, чтò могло вытекать из высказанных в разговорах мыслей Пьера. И она верно угадывала то, в чем состояла сущность желаний Пьера и, раз угадав ее, она уже твердо держалась раз избранного. Когда Пьер сам уже хотел изменить своему желанию, она боролась против него его же оружием.
Thus in a time of trouble ever memorable to him after the birth of their first child who was delicate, when they had to change the wet nurse three times and Natásha fell ill from despair, Pierre one day told her of Rousseau’s view, with which he quite agreed, that to have a wet nurse is unnatural and harmful. When her next baby was born, despite the opposition of her mother, the doctors, and even of her husband himself—who were all vigorously opposed to her nursing her baby herself, a thing then unheard of and considered injurious—she insisted on having her own way, and after that nursed all her babies herself.
Так в тяжелое время, навсегда памятное Пьеру, Наташе, после родов первого слабого ребенка, когда им пришлось переменить трех кормилиц и Наташа заболела от отчаяния, Пьер однажды сообщил ей мысли Руссо, с которыми он был совершенно согласен, о неестественности и вреде кормилиц. С следующим ребенком, несмотря на противодействие матери, докторов и самого мужа, восстававших против ее кормления, как против вещи тогда неслыханной и вредной, она настояла на своем, и с тех пор всех детей кормила сама.
It very often happened that in a moment of irritation husband and wife would have a dispute, but long afterwards Pierre to his surprise and delight would find in his wife’s ideas and actions the very thought against which she had argued, but divested of everything superfluous that in the excitement of the dispute he had added when expressing his opinion.
Весьма часто, в минуты раздражения, случалось, что муж с женой спорили, но долго потом после спора Пьер к радости и удивлению своему находил, не только в словах, но и в действиях жены ту самую свою мысль, против которой она спорила. И не только он находил ту же мысль, но он находил ее очищенною от всего того, чтò было лишнего, вызванного увлечением и спором, в ее выражении.
After seven years of marriage Pierre had the joyous and firm consciousness that he was not a bad man, and he felt this because he saw himself reflected in his wife. He felt the good and bad within himself inextricably mingled and overlapping. But only what was really good in him was reflected in his wife, all that was not quite good was rejected. And this was not the result of logical reasoning but was a direct and mysterious reflection.
После семи лет супружества Пьер чувствовал радостное, твердое сознание того, что он не дурной человек, и чувствовал он это потому, что он видел себя отраженным в своей жене. В себе он чувствовал всё хорошее и дурное смешанным и затемнявшим одно другое. Но на жене его отражалось только то, чтò было истинно хорошо; всё несовсем хорошее было откинуто. И отражение это происходило не путем логической мысли, а другим таинственным, непосредственным путем.