Two months previously when Pierre was already staying with the Rostóvs he had received a letter from Prince Theodore, asking him to come to Petersburg to confer on some important questions that were being discussed there by a society of which Pierre was one of the principal founders.
Два месяца тому назад Пьер, уже гостя у Ростовых, получил письмо от князя Федора, призывавшего его в Петербург для обсуждения важных вопросов, занимавших в Петербурге членов одного общества, которого Пьер был одним из главных основателей.
On reading that letter (she always read her husband’s letters) Natásha herself suggested that he should go to Petersburg, though she would feel his absence very acutely. She attributed immense importance to all her husband’s intellectual and abstract interests though she did not understand them, and she always dreaded being a hindrance to him in such matters. To Pierre’s timid look of inquiry after reading the letter she replied by asking him to go, but to fix a definite date for his return. He was given four weeks’ leave of absence.
Прочтя это письмо, как она читала все письма мужа, Наташа, несмотря на всю тяжесть для нее отсутствия мужа, сама предложила ему ехать в Петербург. Всему, чтò было умственным, отвлеченным делом мужа, она приписывала, не понимая его, огромную важность и постоянно находилась в страхе быть помехой в этой деятельности мужа. На робкий вопросительный взгляд Пьера после прочтения письма, она отвечала просьбой, чтоб он ехал, но только определил бы ей верно время возвращения. И отпуск был дан на четыре недели.
Ever since that leave of absence had expired, more than a fortnight before, Natásha had been in a constant state of alarm, depression, and irritability.
С того времени, как вышел срок отпуска Пьера, две недели тому назад, Наташа находилась в неперестававшем состоянии страха, грусти и раздражения.
Denísov, now a general on the retired list and much dissatisfied with the present state of affairs, had arrived during that fortnight. He looked at Natásha with sorrow and surprise as at a bad likeness of a person once dear. A dull, dejected look, random replies, and talk about the nursery was all he saw and heard from his former enchantress.
Денисов, отставной, недовольный настоящим положением генерал, приехавший в эти последние две недели, с удивлением и грустью, как на непохожий портрет когда-то любимого человека, смотрел на Наташу. Унылый, скучающий взгляд, ответы невпопад и разговоры о детской, было всё, что он видел и слышал от прежней волшебницы.
Natásha was sad and irritable all that time, especially when her mother, her brother, Sónya, or Countess Mary in their efforts to console her tried to excuse Pierre and suggested reasons for his delay in returning.
Наташа была всё это время грустна и раздражена, в особенности тогда, когда, утешая ее, мать, брат, Соня или графиня Марья, старались извинить Пьера и придумать причины его замедления.
“It’s all nonsense, all rubbish—those discussions which lead to nothing and all those idiotic societies!” Natásha declared of the very affairs in the immense importance of which she firmly believed. And she would go to the nursery to nurse Pétya, her only boy. No one else could tell her anything so comforting or so reasonable as this little three-month-old creature when he lay at her breast and she was conscious of the movement of his lips and the snuffling of his little nose. That creature said: “You are angry, you are jealous, you would like to pay him out, you are afraid—but here am I! And I am he...” and that was unanswerable. It was more than true.
— Всё глупости, всё пустяки, — говорила Наташа, — все его размышления, которые ни к чему не ведут, и все эти дурацкие общества, — говорила она о тех самых делах, в великую важность которых она твердо верила. И она уходила в детскую кормить своего единственного мальчика Петю. Никто ничего не мог ей сказать столько успокоивающего, разумного, сколько это трехмесячное маленькое существо, когда оно лежало у ее груди, и она чувствовала его движение рта и сопенье носиком. Существо это говорило: «Ты сердишься, ты ревнуешь, ты хотела бы ему отмстить, ты боишься, а я вот он, а я вот он...» И отвечать нечего было. Это было больше, чем правда.
During that fortnight of anxiety Natásha resorted to the baby for comfort so often, and fussed over him so much, that she overfed him and he fell ill. She was terrified by his illness, and yet that was just what she needed. While attending to him she bore the anxiety about her husband more easily.
Наташа в эти две недели беспокойства так часто прибегала к ребенку за успокоением, так возилась над ним, что она перекормила его и он заболел. Она ужасалась его болезни, а вместе с тем ей этого-то и нужно было. Ухаживая за ним, она легче переносила беспокойство о муже.
She was nursing her boy when the sound of Pierre’s sleigh was heard at the front door, and the old nurse—knowing how to please her mistress—entered the room inaudibly but hurriedly and with a beaming face.
Она кормила, когда зашумел у подъезда возок Пьера и няня, знавшая чем обрадовать барыню, неслышно, но быстро, с сияющим лицом, вошла в дверь.
“Has he come?” Natásha asked quickly in a whisper, afraid to move lest she should rouse the dozing baby.
— Приехал? — быстрым шопотом спросила Наташа, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить засыпавшего ребенка.
“He’s come, ma’am,” whispered the nurse.
— Приехали, матушка, — прошептала няня.
The blood rushed to Natásha’s face and her feet involuntarily moved, but she could not jump up and run out. The baby again opened his eyes and looked at her. “You’re here?” he seemed to be saying, and again lazily smacked his lips.
Кровь бросилась в лицо Наташи, и ноги невольно сделали движение; но вскочить и бежать было нельзя. Ребенок опять открыл глазки, взглянул. «Ты тут», как будто сказал он и опять лениво зачмокал губами.
Cautiously withdrawing her breast, Natásha rocked him a little, handed him to the nurse, and went with rapid steps toward the door. But at the door she stopped as if her conscience reproached her for having in her joy left the child too soon, and she glanced round. The nurse with raised elbows was lifting the infant over the rail of his cot.
Потихоньку отняв грудь, Наташа покачала его, передала няне и пошла быстрыми шагами в дверь. Но у двери она остановилась, как бы почувствовав упрек совести за то, что обрадовавшись, слишком скоро оставила ребенка, и оглянулась. Няня, подняв локти, переносила ребенка за перильца кроватки.
“Go, ma’am! Don’t worry, go!” she whispered, smiling, with the kind of familiarity that grows up between a nurse and her mistress.
— Да, уж идите, идите, матушка, будьте покойны, идите, — улыбаясь прошептала няня, с фамильярностью, устанавливающеюся между няней и барыней.
Natásha ran with light footsteps to the anteroom.
И Наташа легкими шагами побежала в переднюю.
Denísov, who had come out of the study into the dancing room with his pipe, now for the first time recognized the old Natásha. A flood of brilliant, joyful light poured from her transfigured face.
Денисов, с трубкой, вышедший в залу из кабинета, тут в первый раз узнал Наташу. Яркий, блестящий, радостный свет лился потоками из ее преобразовавшегося лицà.
“He’s come!” she exclaimed as she ran past, and Denísov felt that he too was delighted that Pierre, whom he did not much care for, had returned. On reaching the vestibule Natásha saw a tall figure in a fur coat unwinding his scarf. “It’s he! It’s really he! He has come!” she said to herself, and rushing at him embraced him, pressed his head to her breast, and then pushed him back and gazed at his ruddy, happy face, covered with hoarfrost. “Yes, it is he, happy and contented....”
— Приехал! — проговорила она ему на бегу, и Денисов почувствовал, что он был в восторге от того, что приехал Пьер, которого он очень мало любил. Вбежав в переднюю, Наташа увидала высокую фигуру в шубе, разматывающую шарф. «Он! он! Правда! Вот он!» проговорила она сама с собой, и, налетев на него, обняла, прижала к себе, головой к груди, и потом, отстранив, взглянула на заиндевевшее, румяное и счастливое лицо Пьера. — «Да, это он; счастливый, довольный...»
Then all at once she remembered the tortures of suspense she had experienced for the last fortnight, and the joy that had lit up her face vanished; she frowned and overwhelmed Pierre with a torrent of reproaches and angry words.
И вдруг она вспомнила все те муки ожидания, которые она перечувствовала в последние две недели: сияющая на ее лице радость скрылась; она нахмурилась, и поток упреков и злых слов излился на Пьера.
“Yes, it’s all very well for you. You are pleased, you’ve had a good time.... But what about me? You might at least have shown consideration for the children. I am nursing and my milk was spoiled.... Pétya was at death’s door. But you were enjoying yourself. Yes, enjoying...”
— Да, тебе хорошо, ты очень рад, ты веселился... А каково мне? Хоть бы ты детей пожалел. Я кормлю, у меня молоко испортилось... Петя был при смерти. А тебе очень весело. Да, тебе весело...
Pierre knew he was not to blame, for he could not have come sooner; he knew this outburst was unseemly and would blow over in a minute or two; above all he knew that he himself was bright and happy. He wanted to smile but dared not even think of doing so. He made a piteous, frightened face and bent down.
Пьер знал, что он не виноват, потому что ему нельзя было приехать раньше; знал, что этот взрыв с ее стороны неприличен и знал, что через две минуты это пройдет; он знал главное, что ему самому было весело и радостно. Он бы хотел улыбнуться, но не посмел и подумать об этом. Он сделал жалкое, испуганное лицо и согнулся.
“I could not, on my honor. But how is Pétya?”
— Я не мог, ей Богу! Но чтò Петя?
“All right now. Come along! I wonder you’re not ashamed! If only you could see what I was like without you, how I suffered!”
— Теперь ничего, пойдем. Как тебе не совестно! Кабы ты мог видеть, какая я без тебя, как я мучалась...
“You are well?”
— Ты здорова?
“Come, come!” she said, not letting go of his arm. And they went to their rooms.
— Пойдем, пойдем, — говорила она, не выпуская его руки. И они пошли в свои комнаты.
When Nicholas and his wife came to look for Pierre he was in the nursery holding his baby son, who was again awake, on his huge right palm and dandling him. A blissful bright smile was fixed on the baby’s broad face with its toothless open mouth. The storm was long since over and there was bright, joyous sunshine on Natásha’s face as she gazed tenderly at her husband and child.
Когда Николай с женою пришли отыскивать Пьера, он был в детской и держал на своей огромной, правой ладони проснувшегося, грудного сына и тетёшкал его. На широком лице его с раскрытым беззубым ртом, остановилась веселая улыбка. Буря уже давно вылилась, и яркое, радостное солнце сияло на лице Наташи, умиленно смотревшей на мужа и сына.
“And have you talked everything well over with Prince Theodore?” she asked.
— И хорошо всё переговорили с князем Федором? — говорила Наташа.
“Yes, capitally.”
— Да, отлично.
“You see, he holds it up.” (She meant the baby’s head.) “But how he did frighten me... You’ve seen the princess? Is it true she’s in love with that...”
— Видишь, держит (голову, разумела Наташа). — Ну, как он меня напугал. — А княжну видел? правда, что она влюблена в этого?..
“Yes, just fancy...”
— Да, можешь себе представить...
At that moment Nicholas and Countess Mary came in. Pierre with the baby on his hand stooped, kissed them, and replied to their inquiries. But in spite of much that was interesting and had to be discussed, the baby with the little cap on its unsteady head evidently absorbed all his attention.
В это время вошел Николай с графиней Марьей. Пьер, не спуская с рук сына, нагнувшись поцеловался с ними и отвечал на расспросы. Но очевидно, несмотря на многое интересное, что нужно было переговорить, ребенок в колпачке, с качающеюся головой, поглощал всё внимание Пьера.
“How sweet!” said Countess Mary, looking at and playing with the baby. “Now, Nicholas,” she added, turning to her husband, “I can’t understand how it is you don’t see the charm of these delicious marvels.”
— Как мил! — сказала графиня Марья, глядя на ребенка и играя с ним. — Вот этого я не понимаю, Nicolas, — обратилась она к мужу, — как ты не понимаешь прелесть этих чудо-прелестей.
“I don’t and can’t,” replied Nicholas, looking coldly at the baby. “A lump of flesh. Come along, Pierre!”
— Не понимаю, не могу, — сказал Николай холодным взглядом глядя на ребенка. — Кусок мяса. Пойдем, Пьер.
“And yet he’s such an affectionate father,” said Countess Mary, vindicating her husband, “but only after they are a year old or so...”
— Ведь главное, он такой нежный отец, — сказала графиня Марья, оправдывая своего мужа; — но только, когда уже год или этак...
“Now, Pierre nurses them splendidly,” said Natásha. “He says his hand is just made for a baby’s seat. Just look!”
— Нет, Пьер отлично их нянчит, — сказала Наташа; — он говорит, что у него рука как раз сделана по задку ребенка. Посмотрите.
“Only not for this...” Pierre suddenly exclaimed with a laugh, and shifting the baby he gave him to the nurse.
— Ну, только не для этого, — вдруг смеясь сказал Пьер, перехватывая ребенка и передавая его няне.