When Pierre and his wife entered the drawing room the countess was in one of her customary states in which she needed the mental exertion of playing patience, and so—though by force of habit she greeted him with the words she always used when Pierre or her son returned after an absence: “High time, my dear, high time! We were all weary of waiting for you. Well, thank God!” and received her presents with another customary remark: “It’s not the gift that’s precious, my dear, but that you give it to me, an old woman...”—yet it was evident that she was not pleased by Pierre’s arrival at that moment when it diverted her attention from the unfinished game. She finished her game of patience and only then examined the presents. They consisted of a box for cards, of splendid workmanship, a bright-blue Sèvres tea cup with shepherdesses depicted on it and with a lid, and a gold snuffbox with the count’s portrait on the lid which Pierre had had done by a miniaturist in Petersburg. The countess had long wished for such a box, but as she did not want to cry just then she glanced indifferently at the portrait and gave her attention chiefly to the box for cards.
Когда Пьер с женою пришли в гостиную, графиня находилась в привычном состоянии потребности занять себя умственною работой гран-пасьянса и потому, несмотря на то, что она по привычке сказала слова, всегда говоримые ею по возвращении Пьера или сына: «пора, пора, мой милый; заждались. Ну, слава Богу». И при передаче ей подарков — сказала другие привычные слова: «Не дорог подарок, дружок, спасибо, что меня старуху даришь...» видимо было, что приход Пьера был ей неприятен в эту минуту потому, что отвлекал ее от недоложенного гран-пасьянса. Она окончила пасьянс и тогда только принялась за подарки. Подарки состояли из прекрасной работы футляра для карт, севрской ярко-синей чашки с крышкой и с изображениями пастушек, и из золотой табакерки с портретом графа, который Пьер заказывал в Петербурге миниатюристу. (Графиня давно желала этого.) Ей не хотелось теперь плакать, и потому она равнодушно посмотрела на портрет и занялась больше футляром.
“Thank you, my dear, you have cheered me up,” said she as she always did. “But best of all you have brought yourself back—for I never saw anything like it, you ought to give your wife a scolding! What are we to do with her? She is like a mad woman when you are away. Doesn’t see anything, doesn’t remember anything,” she went on, repeating her usual phrases. “Look, Anna Timoféevna,” she added to her companion, “see what a box for cards my son has brought us!”
— Благодарствуй, мой друг, ты утешил меня, — сказала она, как всегда говорила. — Но лучше всего, что сам себя привез. А то это ни на чтò не похоже; хоть бы ты побранил свою жену. Чтò это? Как сумашедшая без тебя. Ничего не видит, не помнит, — говорила она привычные слова. — Посмотри, Анна Тимофеевна, прибавила она, — какой сынок футляр нам привез.
Belóva admired the presents and was delighted with her dress material.
Белова хвалила подарки и восхищалась своею материей.
Though Pierre, Natásha, Nicholas, Countess Mary, and Denísov had much to talk about that they could not discuss before the old countess—not that anything was hidden from her, but because she had dropped so far behindhand in many things that had they begun to converse in her presence they would have had to answer inopportune questions and to repeat what they had already told her many times: that so-and-so was dead and so-and-so was married, which she would again be unable to remember—yet they sat at tea round the samovar in the drawing room from habit, and Pierre answered the countess’ questions as to whether Prince Vasíli had aged and whether Countess Mary Alexéevna had sent greetings and still thought of them, and other matters that interested no one and to which she herself was indifferent.
Хотя Пьеру, Наташе, Николаю, графине Марье и Денисову многое нужно было переговорить такого, чтò не говорилось при графине, не потому, чтобы что-нибудь скрывалось от нее, но потому, что она так отстала от многого, что, начав говорить про что-нибудь при ней, надо бы было отвечать на ее вопросы, некстати вставляемые, и повторять вновь уже несколько раз повторенное ей: рассказывать, что тот умер, тот женился, чего она не могла вновь запомнить; но они по обычаю сидели за чаем в гостиной у самовара и Пьер отвечал на вопросы графини, ей самой ненужные и никого не интересующие, о том, что князь Василий постарел и что графиня Марья Алексеевна велела кланяться и помнить и т. д...
Conversation of this kind, interesting to no one yet unavoidable, continued all through teatime. All the grown-up members of the family were assembled near the round tea table at which Sónya presided beside the samovar. The children with their tutors and governesses had had tea and their voices were audible from the next room. At tea all sat in their accustomed places: Nicholas beside the stove at a small table where his tea was handed to him; Mílka, the old gray borzoi bitch (daughter of the first Mílka), with a quite gray face and large black eyes that seemed more prominent than ever, lay on the armchair beside him; Denísov, whose curly hair, mustache, and whiskers had turned half gray, sat beside countess Mary with his general’s tunic unbuttoned; Pierre sat between his wife and the old countess. He spoke of what he knew might interest the old lady and that she could understand. He told her of external social events and of the people who had formed the circle of her contemporaries and had once been a real, living, and distinct group, but who were now for the most part scattered about the world and like herself were garnering the last ears of the harvests they had sown in earlier years. But to the old countess those contemporaries of hers seemed to be the only serious and real society. Natásha saw by Pierre’s animation that his visit had been interesting and that he had much to tell them but dare not say it before the old countess. Denísov, not being a member of the family, did not understand Pierre’s caution and being, as a malcontent, much interested in what was occurring in Petersburg, kept urging Pierre to tell them about what had happened in the Semënovsk regiment, then about Arakchéev, and then about the Bible Society. Once or twice Pierre was carried away and began to speak of these things, but Nicholas and Natásha always brought him back to the health of Prince Iván and Countess Mary Alexéevna.
Такой разговор, никому неинтересный, но необходимый, велся во всё время чая. За чай вокруг круглого стола у самовара, у которого сидела Соня, собирались все взрослые члены семейства. Дети, гувернеры и гувернантки уже отпили чай и голоса их слышались в соседней диванной. За чаем все сидели на обычных местах; Николай садился у печки за маленьким столиком, к которому ему подавали чай. Старая с совершенно седым лицом, из которого еще резче выкатывались большие, черные глаза, борзая Милка, дочь первой Милки, лежала на кресле подле него. Денисов с поседевшими наполовину курчавыми волосами, усами и бакенбардами, в расстегнутом генеральском сюртуке сидел подле графини Марьи. Пьер сидел между женою и старою графиней. Он рассказывал то, чтò — он знал, — могло интересовать старушку и быть понятным ей. Он говорил о внешних, общественных событиях и о тех людях, которые когда-то составляли кружок сверстников старой графини, которые когда-то были действительным, живым отдельным кружком, но которые теперь, бòльшею частью разбросанные по миру, так же как она, доживали свой век, собирая остальные колосья того, чтò они посеяли в жизни. Но они-то, эти сверстники, казались старой графине исключительно серьезным и настоящим миром. По оживлению Пьера Наташа видела, что поездка его была интересна, что ему многое хотелось рассказать, но он не смел говорить при графине. Денисов, не будучи членом семьи, поэтому не понимая осторожности Пьера, кроме того, как недовольный, весьма интересовался тем, чтò делалось в Петербурге, и беспрестанно вызывал Пьера на рассказы то о только что случившейся истории в Семеновском полку, то об Аракчееве, то о Библейском обществе. Пьер иногда увлекался и начинал рассказывать, но Николай и Наташа всякий раз возвращали его к здоровью князя Ивана и графини Марьи Антоновны.
“Well, and all this idiocy—Gossner and Tatáwinova?” Denísov asked. “Is that weally still going on?”
— Ну чтò же, всё это безумие, и Госнер и Татаринова, — спросил Денисов, — неужели все продолжается?
“Going on?” Pierre exclaimed. “Why more than ever! The Bible Society is the whole government now!”
— Как продолжается? — вскрикнул Пьер, сильнее, чем когда-нибудь. — Библейское общество, это теперь всё правительство.
“What is that, mon cher ami?” asked the countess, who had finished her tea and evidently needed a pretext for being angry after her meal. “What are you saying about the government? I don’t understand.”
— Это чтò же, mon cher ami? — спросила графиня, отпившая свой чай и видимо желая найти предлог для того, чтобы посердиться после пищи. — Как же это ты говоришь: правительство; я это не пойму.
“Well, you know, Maman,” Nicholas interposed, knowing how to translate things into his mother’s language, “Prince Alexander Golítsyn has founded a society and in consequence has great influence, they say.”
— Да, знаете, maman, — вмешался Николай, знавший, как надо было переводить на язык матери, — это князь Александр Николаевич Голицын устроил общество, так он в большой силе, говорят.
“Arakchéev and Golítsyn,” incautiously remarked Pierre, “are now the whole government! And what a government! They see treason everywhere and are afraid of everything.”
— Аракчеев и Голицын, — неосторожно сказал Пьер, — это теперь всё правительство. И какое! Во всем видят заговоры, всего боятся.
“Well, and how is Prince Alexander to blame? He is a most estimable man. I used to meet him at Mary Antónovna’s,” said the countess in an offended tone; and still more offended that they all remained silent, she went on: “Nowadays everyone finds fault. A Gospel Society! Well, and what harm is there in that?” and she rose (everybody else got up too) and with a severe expression sailed back to her table in the sitting room.
— Чтò ж, князь Александр Николаевич-то чем же виноват? Он очень почтенный человек. Я встречала его тогда у Марьи Антоновны, — обиженно сказала графиня, и еще больше обиженная тем, что все замолчали, продолжала: — нынче всех судить стали. Евангелическое общество, ну чтò ж дурного? — и она встала (все встали тоже) и с строгим видом поплыла в диванную к своему столу.
The melancholy silence that followed was broken by the sounds of the children’s voices and laughter from the next room. Evidently some jolly excitement was going on there.
Среди установившегося грустного молчания из соседней комнаты послышались детские смех и голоса. Очевидно, между детьми происходило какое-то радостное волнение.
“Finished, finished!” little Natásha’s gleeful yell rose above them all. Pierre exchanged glances with Countess Mary and Nicholas (Natásha he never lost sight of) and smiled happily.
— Готово, готово! — послышался из-за всех радостный вопль маленькой Наташи. Пьер переглянулся с графиней Марьей и Николаем (Наташу он всегда видел) и счастливо улыбнулся.
“That’s delightful music!” said he.
— Вот музыка-то чудная! — сказал он.
“It means that Anna Makárovna has finished her stocking,” said Countess Mary.
— Это Анна Макаровна чулок кончила, — сказала графиня Марья.
“Oh, I’ll go and see,” said Pierre, jumping up. “You know,” he added, stopping at the door, “why I’m especially fond of that music? It is always the first thing that tells me all is well. When I was driving here today, the nearer I got to the house the more anxious I grew. As I entered the anteroom I heard Andrúsha’s peals of laughter and that meant that all was well.”
— О, пойду смотреть, — вскакивая сказал Пьер. — Ты знаешь, сказал он, останавливаясь у двери: отчего я особенно люблю эту музыку — они мне первые дают знать, что всё хорошо. Нынче еду: чем ближе к дому, тем больше страх. Как вошел в переднюю, слышу заливается Андрюша о чем-то, ну, значит, всё хорошо...
“I know! I know that feeling,” said Nicholas. “But I mustn’t go there—those stockings are to be a surprise for me.”
— Знаю, знаю я это чувство, — подтвердил Николай. — Мне итти нельзя, ведь чулки — сюрприз мне.
Pierre went to the children, and the shouting and laughter grew still louder. “Come, Anna Makárovna,” Pierre’s voice was heard saying, “come here into the middle of the room and at the word of command, ‘One, two,’ and when I say ‘three’... You stand here, and you in my arms—well now! One, two!...” said Pierre, and a silence followed: “three!” and a rapturously breathless cry of children’s voices filled the room. “Two, two!” they shouted.
Пьер вошел к детям, и хохот и крики еще более усилились. — Ну, Анна Макаровна, — слышался голос Пьера; — вот сюда на середину и по команде — раз, два, и когда я скажу три. Ты сюда становись. Тебя на руки. Ну, раз, два... — проговорил голос Пьера; сделалось молчание. — Три! — и восторженный стон детских голосов поднялся в комнате. — Два, два! — кричали дети.
This meant two stockings, which by a secret process known only to herself Anna Makárovna used to knit at the same time on the same needles, and which, when they were ready, she always triumphantly drew, one out of the other, in the children’s presence.
Это были два чулка, которые по одному ей известному секрету Анна Макаровна сразу вязала на спицах, и которые она всегда торжественно при детях вынимала один из другого, когда чулок был довязан.