Soon after this the children came in to say good night. They kissed everyone, the tutors and governesses made their bows, and they went out. Only young Nicholas and his tutor remained. Dessalles whispered to the boy to come downstairs.
Вскоре после этого дети пришли прощаться. Дети перецеловались со всеми, гувернеры и гувернантки раскланялись и вышли. Оставался один Десаль с своим воспитанником. Гувернер шопотом приглашал своего воспитанника итти вниз.
“No, Monsieur Dessalles, I will ask my aunt to let me stay,” replied Nicholas Bolkónski also in a whisper.
— Non, m-г Dessales, je demanderai à ma tante de rester, отвечал также шопотом Николинька Болконский.
“Ma tante, please let me stay,” said he, going up to his aunt. His face expressed entreaty, agitation, and ecstasy. Countess Mary glanced at him and turned to Pierre.
— Ma tante, позвольте мне остаться, — сказал Николинька, подходя к тетке. Лицо его выражало мольбу, волнение и восторг. Графиня Марья поглядела на него и обратилась к Пьеру.
“When you are here he can’t tear himself away,” she said.
— Когда вы тут, он оторваться не может,... — сказала она ему.
“I will bring him to you directly, Monsieur Dessalles. Good night!” said Pierre, giving his hand to the Swiss tutor, and he turned to young Nicholas with a smile. “You and I haven’t seen anything of one another yet.... How like he is growing, Mary!” he added, addressing Countess Mary.
— Je vous le ramènerai tont-à-l’heure, m-r Dessales; bonsoir, — сказал Пьер, подавая швейцарцу руку и, улыбаясь, обратился к Николиньке. — Мы совсем не видались с тобой. Мари, как он похож становится, — прибавил он обращаясь к графине Марье.
“Like my father?” asked the boy, flushing crimson and looking up at Pierre with bright, ecstatic eyes. Pierre nodded, and went on with what he had been saying when the children had interrupted. Countess Mary sat down doing woolwork; Natásha did not take her eyes off her husband. Nicholas and Denísov rose, asked for their pipes, smoked, went to fetch more tea from Sónya—who sat weary but resolute at the samovar—and questioned Pierre. The curly-headed, delicate boy sat with shining eyes unnoticed in a corner, starting every now and then and muttering something to himself, and evidently experiencing a new and powerful emotion as he turned his curly head, with his thin neck exposed by his turn-down collar, toward the place where Pierre sat.
— На отца? — сказал мальчик, багрово вспыхнув и снизу вверх глядя на Пьера восхищенными, блестящими глазами. Пьер кивнул ему головой и продолжал прерванный детьми рассказ. Графиня Марья работала на руках по канве; Наташа, не спуская глаз, смотрела на мужа. Николай и Денисов вставали, спрашивали трубки, курили, брали чай у Сони, сидевшей уныло и упорно за самоваром, и расспрашивали Пьера. Кудрявый, болезненный мальчик, с своими блестящими глазами, сидел никем незамечаемый в уголку, и только поворачивая кудрявую голову на тонкой шее, выходившей из отложных воротничков, в ту сторону, где был Пьер, он изредка вздрагивал и что-то шептал сам с собою, видимо испытывая какое-то новое и сильное чувство.
The conversation turned on the contemporary gossip about those in power, in which most people see the chief interest of home politics. Denísov, dissatisfied with the government on account of his own disappointments in the service, heard with pleasure of the things done in Petersburg which seemed to him stupid, and made forcible and sharp comments on what Pierre told them.
Разговор вертелся на той современной сплетне из высшего управления, в которой большинство людей видит обыкновенно самый важный интерес внутренней политики. Денисов, недовольный правительством за свои неудачи по службе, с радостью узнавал все глупости, которые, по его мнению, делались теперь в Петербурге, и в сильных и резких выражениях делал свои замечания на слова Пьера.
“One used to have to be a German—now one must dance with Tatáwinova and Madame Kwüdener, and wead Ecka’tshausen and the bwethwen. Oh, they should let that fine fellow Bonaparte loose—he’d knock all this nonsense out of them! Fancy giving the command of the Semënov wegiment to a fellow like that Schwa’tz!” he cried.
— Прежде немцем надо было быть, теперь надо плясать с Татариновой и m-me Крюднер, читать... Экарстгаузена и братию. Ох! спустил бы опять молодца нашего Бонапарта. Он бы всю дурь повыбил. Ну на чтò похоже солдату Шварцу дать Семеновский полк? — кричал он.
Nicholas, though free from Denísov’s readiness to find fault with everything, also thought that discussion of the government was a very serious and weighty matter, and the fact that A had been appointed Minister of This and B Governor General of That, and that the Emperor had said so-and-so and this minister so-and-so, seemed to him very important. And so he thought it necessary to take an interest in these things and to question Pierre. The questions put by these two kept the conversation from changing its ordinary character of gossip about the higher government circles.
Николай, хотя без того желания находить всё дурным, которое было у Денисова, считал также весьма достойным и важным делом посудить о правительстве и считал, что то, что А. назначен министром того-то, а что Б. генерал-губернатором туда-то, и что государь сказал то-то, а министр то-то, что всё это дела очень значительные. И он считал нужным интересоваться этим и расспрашивал Пьера. За расспросами этих двух собеседников разговор не выходил из этого обычного характера сплетни высших, правительственных сфер.
But Natásha, knowing all her husband’s ways and ideas, saw that he had long been wishing but had been unable to divert the conversation to another channel and express his own deeply felt idea for the sake of which he had gone to Petersburg to consult with his new friend Prince Theodore, and she helped him by asking how his affairs with Prince Theodore had gone.
Но Наташа, знавшая все приемы и мысли своего мужа, видела, что Пьер давно хотел и не мог вывести разговор на другую дорогу и высказать свою задушевную мысль, ту самую, для которой он и ездил в Петербург советоваться с новым другом своим князем Федором, и она помогла ему вопросом: чтò же его дело с князем Федором?
“What was it about?” asked Nicholas.
— О чем это? — спросил Николай.
“Always the same thing,” said Pierre, looking round at his listeners. “Everybody sees that things are going so badly that they cannot be allowed to go on so and that it is the duty of all decent men to counteract it as far as they can.”
— Всё о том же и о том же, — сказал Пьер, оглядываясь вокруг себя. — Все видят, что делà идут так скверно, что это нельзя так оставить, и что обязанность всех честных людей противодействовать по мере сил.
“What can decent men do?” Nicholas inquired, frowning slightly. “What can be done?”
— Чтò ж честные люди могут сделать? — слегка нахмурившись, сказал Николай — чтò же можно сделать?
“Why, this...”
— А вот чтò...
“Come into my study,” said Nicholas.
— Пойдемте в кабинет, — сказал Николай.
Natásha, who had long expected to be fetched to nurse her baby, now heard the nurse calling her and went to the nursery. Countess Mary followed her. The men went into the study and little Nicholas Bolkónski followed them unnoticed by his uncle and sat down at the writing table in a shady corner by the window.
Наташа, уже давно угадывавшая, что ее придут звать кормить, услыхала зов няни и пошла в детскую. Графиня Марья пошла с нею. Мужчины пошли в кабинет, и Николинька Болконский, незамеченный дядей, пришел туда же и сел в тени, к окну, у письменного стола.
“Well, what would you do?” asked Denísov.
— Ну чтò ж ты сделаешь? — сказал Денисов.
“Always some fantastic schemes,” said Nicholas.
— Вечно фантазии, — сказал Николай.
“Why this,” began Pierre, not sitting down but pacing the room, sometimes stopping short, gesticulating, and lisping: “the position in Petersburg is this: the Emperor does not look into anything. He has abandoned himself altogether to this mysticism” (Pierre could not tolerate mysticism in anyone now). “He seeks only for peace, and only these people sans foi ni loi * can give it him—people who recklessly hack at and strangle everything—Magnítski, Arakchéev, and tutti quanti.... You will agree that if you did not look after your estates yourself but only wanted a quiet life, the harsher your steward was the more readily your object might be attained,” he said to Nicholas. * Without faith or law.
— Вот чтò, — начал Пьер, не садясь и то ходя по комнате, то останавливаясь, шепелявя и делая быстрые жесты руками в то время, как говорил. — Вот чтò. Положение в Петербурге вот какое: государь ни во чтò не входит. Он весь предан этому мистицизму (мистицизма Пьер никому не прощал теперь). Он ищет только спокойствия, и спокойствие ему могут дать только те люди sans foi ni loi, которые рубят и душат всё сплеча: Магницкий, Аракчеев, и tutti quanti... Ты согласен, что ежели бы ты сам не занимался хозяйством, а хотел только спокойствия, то чем жесточе бы был твой бурмистр, тем скорее ты бы достиг цели, — обратился он к Николаю.
“Well, what does that lead up to?” said Nicholas.
— Ну, да к чему ты это говоришь? — сказал Николай.
“Well, everything is going to ruin! Robbery in the law courts, in the army nothing but flogging, drilling, and Military Settlements; the people are tortured, enlightenment is suppressed. All that is young and honest is crushed! Everyone sees that this cannot go on. Everything is strained to such a degree that it will certainly break,” said Pierre (as those who examine the actions of any government have always said since governments began). “I told them just one thing in Petersburg.”
— Ну, и всё гибнет. В судах воровство, в армии одна палка: шагистика, поселения, — мучат народ; просвещение душат. Чтò молодо, честно, то губят! Все видят, что это не может так итти. Всё слишком натянуто и непременно лопнет, — говорил Пьер (как всегда, вглядевшись в действия какого бы то ни было правительства, говорят люди с тех пор, как существует правительство). — Я одно говорил им в Петербурге.
“Told whom?”
— Кому? — спросил Денисов.
“Well, you know whom,” said Pierre, with a meaning glance from under his brows. “Prince Theodore and all those. To encourage culture and philanthropy is all very well of course. The aim is excellent but in the present circumstances something else is needed.”
— Ну, вы знаете кому, — сказал Пьер значительно взглядывая исподлобья: князю Федору и им всем. — Соревновать просвещению и благотворительности, всё это хорошо, разумеется. Цель прекрасная и всё; но в настоящих обстоятельствах надо другое.
At that moment Nicholas noticed the presence of his nephew. His face darkened and he went up to the boy.
В это время Николай заметил присутствие племянника. Лицо его сделалось мрачно; он подошел к нему.
“Why are you here?”
— Зачем ты здесь?
“Why? Let him be,” said Pierre, taking Nicholas by the arm and continuing. “That is not enough, I told them. Something else is needed. When you stand expecting the overstrained string to snap at any moment, when everyone is expecting the inevitable catastrophe, as many as possible must join hands as closely as they can to withstand the general calamity. Everything that is young and strong is being enticed away and depraved. One is lured by women, another by honors, a third by ambition or money, and they go over to that camp. No independent men, such as you or I, are left. What I say is widen the scope of our society, let the mot d’ordre be not virtue alone but independence and action as well!”
— Отчего? Оставь его, — сказал Пьер, взяв за руку Николая, и продолжал: — этого мало, я им говорю: теперь нужно другое. Когда вы стоите и ждете, что вот-вот лопнет эта натянутая струна; когда все ждут неминуемого переворота, надо как можно теснее и больше народа взяться рука с рукой, чтобы противостоять общей катастрофе. Всё молодое, сильное притягивается туда и развращается. Одного соблазняют женщины, другого почести, третьего тщеславие, деньги, и они переходят в тот лагерь. Независимых, свободных людей, как вы и я, совсем не остается. Я говорю: расширьте круг общества: Mot d’ordre пусть будет не одна добродетель, но независимость и деятельность.
Nicholas, who had left his nephew, irritably pushed up an armchair, sat down in it, and listened to Pierre, coughing discontentedly and frowning more and more.
Николай, оставив племянника, сердито передвинул кресло, сел в него и, слушая Пьера, недовольно покашливал и всё больше и больше хмурился.
“But action with what aim?” he cried. “And what position will you adopt toward the government?” “Why, the position of assistants. The society need not be secret if the government allows it. Not merely is it not hostile to government, but it is a society of true conservatives—a society of gentlemen in the full meaning of that word. It is only to prevent some Pugachëv or other from killing my children and yours, and Arakchéev from sending me off to some Military Settlement. We join hands only for the public welfare and the general safety.”
— Да с какою же целью деятельность? — вскрикнул он. — И в какие отношения станете вы к правительству? — Вот в какие! В отношения помощников. Общество может быть не тайное, ежели правительство его допустит. Оно не только не враждебное правительству, но это общество настоящих консерваторов. Общество джентльменов в полном значении этого слова. Мы только для того, чтобы Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей, и чтоб Аракчеев не послал меня в военное поселение, — мы только для этого беремся рука с рукой, с одною целью общего блага и общей безопасности.
“Yes, but it’s a secret society and therefore a hostile and harmful one which can only cause harm.”
— Да; но тайное общество, следовательно враждебное и вредное, которое может породить только зло.
“Why? Did the Tugendbund which saved Europe” (they did not then venture to suggest that Russia had saved Europe) “do any harm? The Tugendbund is an alliance of virtue: it is love, mutual help... it is what Christ preached on the Cross.”
— Отчего? Разве тугендбунд, который спас Европу (тогда еще не смели думать, что Россия спасла Европу), произвел что-нибудь вредное? Тугендбунд — это союз добродетели: это любовь, взаимная помощь; это то, чтò на кресте проповедывал Христос...
Natásha, who had come in during the conversation, looked joyfully at her husband. It was not what he was saying that pleased her—that did not even interest her, for it seemed to her that was all extremely simple and that she had known it a long time (it seemed so to her because she knew that it sprang from Pierre’s whole soul), but it was his animated and enthusiastic appearance that made her glad.
Наташа, в середине разговора вошедшая в комнату, радостно смотрела на мужа. Она не радовалась тому, чтò он говорил. Это даже не интересовало ее, потому что ей казалось, что всё это было чрезвычайно просто, и что она всё это давно знала (ей казалось это потому, что она знала всё то, из чего это выходило — всю душу Пьера); но она радовалась, глядя на его оживленную, восторженную фигуру.
The boy with the thin neck stretching out from the turn-down collar—whom everyone had forgotten—gazed at Pierre with even greater and more rapturous joy. Every word of Pierre’s burned into his heart, and with a nervous movement of his fingers he unconsciously broke the sealing wax and quill pens his hands came upon on his uncle’s table.
Еще более радостно-восторженно смотрел на Пьера забытый всеми мальчик, с тонкою шеей, выходившею из отложных воротничков. Всякое слово Пьера жгло его сердце и он нервным движением пальцев ломал, сам не замечая этого, — попадавшиеся ему в руки сургучи и перья на столе дяди.
“It is not at all what you suppose; but that is what the German Tugendbund was, and what I am proposing.”
— Совсем не то, чтò ты думаешь, а вот чтò такое было немецкий тугендбунд, и тот, который я предлагаю.
“No, my fwiend! The Tugendbund is all vewy well for the sausage eaters, but I don’t understand it and can’t even pwonounce it,” interposed Denísov in a loud and resolute voice. “I agwee that evewything here is wotten and howwible, but the Tugendbund I don’t understand. If we’re not satisfied, let us have a bunt of our own. That’s all wight. Je suis vot’e homme!” *
— Ну, брат, это колбасникам хорошо тугендбунд, а я этого не понимаю, да и не выговорю, — послышался громкий, решительный голос Денисова. — Всё скверно и мерзко, я согласен, только тугендбунд я не понимаю, а не нравится — так бунт, вот это так! Je suis vot’e homme!
* “I’m your man.” Pierre smiled, Natásha began to laugh, but Nicholas knitted his brows still more and began proving to Pierre that there was no prospect of any great change and that all the danger he spoke of existed only in his imagination. Pierre maintained the contrary, and as his mental faculties were greater and more resourceful, Nicholas felt himself cornered. This made him still angrier, for he was fully convinced, not by reasoning but by something within him stronger than reason, of the justice of his opinion.
Пьер улыбнулся, Наташа засмеялась, но Николай еще более сдвинул брови и стал доказывать Пьеру, что никакого переворота не предвидится и что вся опасность, о которой он говорит, находится только в его воображении. Пьер доказывал противное и, так как его умственные способности были сильнее и изворотливее, Николай почувствовал себя поставленным в тупик. Это еще больше рассердило его, так как он в душе своей не по рассуждению, а по чему-то сильнейшему, чем рассуждение, знал несомненную справедливость своего мнения.
“I will tell you this,” he said, rising and trying with nervously twitching fingers to prop up his pipe in a corner, but finally abandoning the attempt. “I can’t prove it to you. You say that everything here is rotten and that an overthrow is coming: I don’t see it. But you also say that our oath of allegiance is a conditional matter, and to that I reply: ‘You are my best friend, as you know, but if you formed a secret society and began working against the government—be it what it may—I know it is my duty to obey the government. And if Arakchéev ordered me to lead a squadron against you and cut you down, I should not hesitate an instant, but should do it.’ And you may argue about that as you like!”
— Я вот чтò тебе скажу, — проговорил он, вставая и нервными движениями уставляя в угол трубку и наконец бросив ее. — Доказать я тебе не могу. Ты говоришь, что у нас все скверно и что будет переворот; я этого не вижу; но ты говоришь, что присяга условное дело, и на это я тебе скажу: что ты лучший друг мой, ты это знаешь, но составь вы тайное общество, начни вы противодействовать правительству, какое бы оно ни было, я знаю, что мой долг повиноваться ему. И вели мне сейчас Аракчеев итти на вас с эскадроном и рубить — ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там суди, как хочешь.
An awkward silence followed these words. Natásha was the first to speak, defending her husband and attacking her brother. Her defense was weak and inapt but she attained her object. The conversation was resumed, and no longer in the unpleasantly hostile tone of Nicholas’ last remark.
После этих слов произошло неловкое молчание. Наташа первая заговорила, защищая мужа и нападая на брата. Защита ее была слаба и неловка, но цель ее была достигнута. Разговор снова возобновился и уже не в том неприятно враждебном тоне, в котором сказаны были последние слова Николая.
When they all got up to go in to supper, little Nicholas Bolkónski went up to Pierre, pale and with shining, radiant eyes.
Когда все поднялись к ужину, Николинька Болконский подошел к Пьеру, бледный, с блестящими, лучистыми глазами.
“Uncle Pierre, you... no... If Papa were alive... would he agree with you?” he asked.
— Дядя Пьер... вы... нет... Ежели бы папа был жив... он бы согласен был с вами? — спросил он.
And Pierre suddenly realized what a special, independent, complex, and powerful process of thought and feeling must have been going on in this boy during that conversation, and remembering all he had said he regretted that the lad should have heard him. He had, however, to give him an answer.
Пьер вдруг понял, какая особенная, независимая, сложная и сильная работа чувства и мысли должна была происходить в этом мальчике во время разговора и, вспомнив всё, чтò он говорил, ему стало досадно, что мальчик слышал его. Однако надо было ответить ему.
“Yes, I think so,” he said reluctantly, and left the study.
— Я думаю, что да, — сказал он неохотно, — и вышел из кабинета.
The lad looked down and seemed now for the first time to notice what he had done to the things on the table. He flushed and went up to Nicholas.
Мальчик нагнул голову и тут в первый раз как будто заметил, чтò он наделал на столе. Он вспыхнул и подошел к Николаю.
“Uncle, forgive me, I did that... unintentionally,” he said, pointing to the broken sealing wax and pens.
— Дядя, извини меня, это я сделал — нечаянно, — сказал он, показывая на поломанные сургучи и перья.
Nicholas started angrily.
Николай сердито вздрогнул.
“All right, all right,” he said, throwing the bits under the table. And evidently suppressing his vexation with difficulty, he turned away from the boy.
— Хорошо, хорошо, — сказал он, бросая под стол куски сургуча и перья. И видимо, с трудом удерживая поднятый в нем гнев, он отвернулся от него.
“You ought not to have been here at all,” he said.
— Тебе тут и быть вовсе не следовало, — сказал он.