The conversation at supper was not about politics or societies, but turned on the subject Nicholas liked best—recollections of 1812. Denísov started these and Pierre was particularly agreeable and amusing about them. The family separated on the most friendly terms.
За ужином разговор не шел более о политике и обществах, а напротив затеялся самый приятный для Николая о воспоминаниях 12-го года, на который вызвал Денисов, и в котором Пьер был особенно мил и забавен. И родные разошлись в самых дружеских отношениях.
After supper Nicholas, having undressed in his study and given instructions to the steward who had been waiting for him, went to the bedroom in his dressing gown, where he found his wife still at her table, writing.
Когда после ужина Николай, раздевшись в кабинете и отдав приказания заждавшемуся управляющему, пришел в халате в спальню, он застал жену еще за письменным столом: она что-то писала.
“What are you writing, Mary?” Nicholas asked. Countess Mary blushed. She was afraid that what she was writing would not be understood or approved by her husband.
— Чтò ты пишешь, Мари? — спросил Николай. Графиня Марья покраснела. Она боялась, что то, чтò она писала, не будет понято и одобрено мужем.
She had wanted to conceal what she was writing from him, but at the same time was glad he had surprised her at it and that she would now have to tell him.
Она бы желала скрыть от него то, чтò она писала, но вместе с тем и рада была тому, что он застал ее и что надо сказать ему.
“A diary, Nicholas,” she replied, handing him a blue exercise book filled with her firm, bold writing.
— Это дневник, Nicolas, — сказала она, подавая ему синенькую тетрадку, исписанную ее твердым, крупным почерком.
“A diary?” Nicholas repeated with a shade of irony, and he took up the book. It was in French.
— Дневник?.. — с оттенком насмешливости сказал Николай и взял в руки тетрадку. Было написано по-французски:
December 4. Today when Andrúsha (her eldest boy) woke up he did not wish to dress and Mademoiselle Louise sent for me. He was naughty and obstinate. I tried threats, but he only grew angrier. Then I took the matter in hand: I left him alone and began with nurse’s help to get the other children up, telling him that I did not love him. For a long time he was silent, as if astonished, then he jumped out of bed, ran to me in his shirt, and sobbed so that I could not calm him for a long time. It was plain that what troubled him most was that he had grieved me. Afterwards in the evening when I gave him his ticket, he again began crying piteously and kissing me. One can do anything with him by tenderness.
«4-го декабря. Нынче Андрюша (старший сын), проснувшись, не хотел одеваться, и m-lle Louise прислала за мной. Он был в капризе и упрямстве. Я попробовала угрожать, но он только еще больше рассердился. Тогда я взяла на себя, оставила его и стала с няней поднимать других детей, а ему сказала, что я не люблю его. Он долго молчал, как бы удивляясь; потом в одной рубашке выскочил ко мне и разрыдался так, что я долго не могла его успокоить. Видно было, что он мучился больше всего тем, что огорчил меня; потом, когда я вечером дала ему билетец, он опять жалостно расплакался, целуя меня. С ним всё можно сделать нежностью».
“What is a ‘ticket’?” Nicholas inquired.
— Чтò такое билетец? — спросил Николай.
“I have begun giving the elder ones marks every evening, showing how they have behaved.”
— Я начала давать старшим по вечерам записочки, как они вели себя.
Nicholas looked into the radiant eyes that were gazing at him, and continued to turn over the pages and read. In the diary was set down everything in the children’s lives that seemed noteworthy to their mother as showing their characters or suggesting general reflections on educational methods. They were for the most part quite insignificant trifles, but did not seem so to the mother or to the father either, now that he read this diary about his children for the first time.
Николай взглянул в лучистые глаза, смотревшие на него, и продолжал перелистывать и читать. В дневнике записывалось всё то из детской жизни, чтò для матери казалось замечательным, выражая характер детей или наводя на общие мысли о приемах воспитания. Это были бòльшею частью самые ничтожные мелочи; но они не казались таковыми ни матери, ни отцу, когда он теперь в первый раз читал этот детский дневник.
Under the date “5” was entered:
5-го декабря было написано:
Mítya was naughty at table. Papa said he was to have no pudding. He had none, but looked so unhappily and greedily at the others while they were eating! I think that punishment by depriving children of sweets only develops their greediness. Must tell Nicholas this.
«Митя шалил за столом. Папа не велел ему давать пирожного. Ему не дали; но он так жалостно и жадно смотрел на других, пока они ели. Я думаю, что наказывать, не давая сласти, — только развивает жадность. Сказать Nicolas».
Nicholas put down the book and looked at his wife. The radiant eyes gazed at him questioningly: would he approve or disapprove of her diary? There could be no doubt not only of his approval but also of his admiration for his wife.
Николай оставил книжку и посмотрел на жену. Лучистые глаза вопросительно (одобрял или не одобрял он дневник?) смотрели на него. Не могло быть сомнения не только в одобрении, но в восхищении Николая перед своею женой.
Perhaps it need not be done so pedantically, thought Nicholas, or even done at all, but this untiring, continual spiritual effort of which the sole aim was the children’s moral welfare delighted him. Had Nicholas been able to analyze his feelings he would have found that his steady, tender, and proud love of his wife rested on his feeling of wonder at her spirituality and at the lofty moral world, almost beyond his reach, in which she had her being.
«Может быть это не нужно было делать так педантически, может быть и вовсе не нужно», думал Николай; но это неустанное, вечное душевное напряжение, имеющее целью только нравственное добро детей — восхищало его. Ежели бы Николай мог сознавать свое чувство, то он нашел бы, что главным основанием его твердой, нежной и гордой любви к жене было всегда это чувство удивления перед ее душевностью, перед тем, почти недоступным Николаю возвышенным, нравственным миром, в котором всегда жила его жена.
He was proud of her intelligence and goodness, recognized his own insignificance beside her in the spiritual world, and rejoiced all the more that she with such a soul not only belonged to him but was part of himself.
Он гордился тем, что она так умна, и хорошо сознавал свое ничтожество перед нею в мире духовном, и тем более радовался тому, что она с своею душой не только принадлежала ему, но составляла часть его самого.
“I quite, quite approve, my dearest!” said he with a significant look, and after a short pause he added: “And I behaved badly today. You weren’t in the study. We began disputing—Pierre and I—and I lost my temper. But he is impossible: such a child! I don’t know what would become of him if Natásha didn’t keep him in hand.... Have you any idea why he went to Petersburg? They have formed...”
— Очень и очень одобряю, мой друг, — сказал он, с значительным видом. И, помолчав немного, он прибавил: — а я нынче скверно себя вел. Тебя не было в кабинете. Мы заспорили с Пьером, и я погорячился. Да невозможно. Это такой ребенок. Я не знаю, чтò бы с ним было, ежели бы Наташа не держала его под уздцы. Можешь себе представить, зачем ездил в Петербург?.. Они там устроили...
“Yes, I know,” said Countess Mary. “Natásha told me.”
— Да, я знаю, — сказала графиня Марья. — Мне Наташа рассказала.
“Well, then, you know,” Nicholas went on, growing hot at the mere recollection of their discussion, “he wanted to convince me that it is every honest man’s duty to go against the government, and that the oath of allegiance and duty... I am sorry you weren’t there. They all fell on me—Denísov and Natásha... Natásha is absurd. How she rules over him! And yet there need only be a discussion and she has no words of her own but only repeats his sayings...” added Nicholas, yielding to that irresistible inclination which tempts us to judge those nearest and dearest to us. He forgot that what he was saying about Natásha could have been applied word for word to himself in relation to his wife.
— Ну так ты знаешь, — горячась при одном воспоминании о споре продолжал Николай, — он хочет меня уверить, что обязанность всякого честного человека состоит в том, чтоб итти против правительства, тогда как присяга и долг... Я жалею, что тебя не было. А то на меня все напали, и Денисов и Наташа... Наташа уморительна. Ведь как она его под башмаком держит, а чуть дело до рассуждений — у ней своих слов нет — она так его словами и говорит, — прибавил Николай, поддаваясь тому непреодолимому стремлению, которое вызывает на суждение о людях самых дорогих и близких. Николай забывал, что слово в слово то же, что он говорил о Наташе, можно было сказать о нем в отношении его жены.
“Yes, I have noticed that,” said Countess Mary.
— Да, я это замечала, — сказала графиня Марья.
“When I told him that duty and the oath were above everything, he started proving goodness knows what! A pity you were not there—what would you have said?”
— Когда я ему сказал, что долг и присяга выше всего, он стал доказывать Бог знает чтò. Жаль что тебя не было; чтò бы ты сказала?
“As I see it you were quite right, and I told Natásha so. Pierre says everybody is suffering, tortured, and being corrupted, and that it is our duty to help our neighbor. Of course he is right there,” said Countess Mary, “but he forgets that we have other duties nearer to us, duties indicated to us by God Himself, and that though we might expose ourselves to risks we must not risk our children.”
— По моему, ты совершенно прав. Я так и сказала Наташе. Пьер говорит, что все страдают, мучатся, развращаются, и что наш долг помочь ближним. Разумеется, он прав, — говорила графиня Марья; — но он забывает, что у нас есть другие обязанности ближе, которые сам Бог указал нам, и что мы можем рисковать собой, но не детьми.
“Yes, that’s it! That’s just what I said to him,” put in Nicholas, who fancied he really had said it. “But they insisted on their own view: love of one’s neighbor and Christianity—and all this in the presence of young Nicholas, who had gone into my study and broke all my things.”
— Ну вот, вот, это самое я и говорил ему, — подхватил Николай, которому действительно казалось, что он говорил это самое. — А они свое, что любовь к ближнему и христианство, и всё это при Николиньке, который тут забрался в кабинет и переломал всё.
“Ah, Nicholas, do you know I am often troubled about little Nicholas,” said Countess Mary. “He is such an exceptional boy. I am afraid I neglect him in favor of my own: we all have children and relations while he has no one. He is constantly alone with his thoughts.”
— Ах знаешь ли, Nicolas, Николинька так часто меня мучит, — сказала графиня Марья. — Это такой необыкновенный мальчик. И я боюсь, что я забываю его за своими. У нас у всех дети, у всех родня; а у него никого нет. Он вечно один с своими мыслями.
“Well, I don’t think you need reproach yourself on his account. All that the fondest mother could do for her son you have done and are doing for him, and of course I am glad of it. He is a fine lad, a fine lad! This evening he listened to Pierre in a sort of trance, and fancy—as we were going in to supper I looked and he had broken everything on my table to bits, and he told me of it himself at once! I never knew him to tell an untruth. A fine lad, a fine lad!” repeated Nicholas, who at heart was not fond of Nicholas Bolkónski but was always anxious to recognize that he was a fine lad.
— Ну уж, кажется, тебе себя упрекать за него нечего. Всё, чтò может сделать самая нежная мать для своего сына, ты делала и делаешь для него. И я, разумеется, рад этому. Он славный, славный мальчик. Нынче он в каком-то беспамятстве слушал Пьера. И можешь себе представить: мы выходим к ужину; я смотрю, он изломал вдребезги у меня всё на столе, и сейчас же сказал. Я никогда не видал, чтоб он сказал неправду. Славный, славный мальчик! — повторил Николай, которому по душе не нравился Николинька, но которого ему всегда бы хотелось признавать славным.
“Still, I am not the same as his own mother,” said Countess Mary. “I feel I am not the same and it troubles me. A wonderful boy, but I am dreadfully afraid for him. It would be good for him to have companions.”
— Всё не то, что мать, — сказала графиня Марья, — я чувствую, что не то, и меня это мучит. Чудесный мальчик; но я ужасно боюсь за него. Ему полезно будет общество.
“Well it won’t be for long. Next summer I’ll take him to Petersburg,” said Nicholas. “Yes, Pierre always was a dreamer and always will be,” he continued, returning to the talk in the study which had evidently disturbed him. “Well, what business is it of mine what goes on there—whether Arakchéev is bad, and all that? What business was it of mine when I married and was so deep in debt that I was threatened with prison, and had a mother who could not see or understand it? And then there are you and the children and our affairs. Is it for my own pleasure that I am at the farm or in the office from morning to night? No, but I know I must work to comfort my mother, to repay you, and not to leave the children such beggars as I was.”
— Чтò ж, ненадолго; нынче летом я отвезу его в Петербург, — сказал Николай. — Да, Пьер всегда был и останется мечтателем, — продолжал он, возвращаясь к разговору в кабинете, который видимо взволновал его. — Ну какое дело мне до всего этого там, — что Аракчеев нехорош и всё, — какое мне до этого дело было, когда я женился и у меня долгов столько, что меня в яму сажают, и мать, которая этого не может видеть и понимать. А потом ты, дети, дела. Разве я для своего удовольствия с утра до вечера по делам и в конторе? Нет, я знаю, что я должен работать, чтоб успокоить мать, отплатить тебе, и детей не оставить такими нищими, каким я был.
Countess Mary wanted to tell him that man does not live by bread alone and that he attached too much importance to these matters. But she knew she must not say this and that it would be useless to do so. She only took his hand and kissed it. He took this as a sign of approval and a confirmation of his thoughts, and after a few minutes’ reflection continued to think aloud.
Графине Марье хотелось сказать ему, что не о едином хлебе сыт будет человек, что он слишком много приписывает важности этим делам; но она знала, что этого говорить не нужно и бесполезно. Она только взяла его руку и поцеловала. Он принял этот жест жены за одобрение и подтверждение своих мыслей, и подумав несколько времени молча, вслух продолжал свои мысли.
“You know, Mary, today Elias Mitrofánych” (this was his overseer) “came back from the Tambóv estate and told me they are already offering eighty thousand rubles for the forest.” And with an eager face Nicholas began to speak of the possibility of repurchasing Otrádnoe before long, and added: “Another ten years of life and I shall leave the children... in an excellent position.”
— Ты знаешь, Мари, — сказал он, — нынче приехал Илья Митрофаныч (это был управляющий делами) из Тамбовской деревни и рассказывает, что за лес уже дают 80 тысяч. — И Николай с оживленным лицом стал рассказывать о возможности в весьма скором времени выкупить Отрадное. — Еще десять годков жизни, и я оставлю детям... в отличном положении.
Countess Mary listened to her husband and understood all that he told her. She knew that when he thought aloud in this way he would sometimes ask her what he had been saying, and be vexed if he noticed that she had been thinking about something else. But she had to force herself to attend, for what he was saying did not interest her at all. She looked at him and did not think, but felt, about something different. She felt a submissive tender love for this man who would never understand all that she understood, and this seemed to make her love for him still stronger and added a touch of passionate tenderness. Besides this feeling which absorbed her altogether and hindered her from following the details of her husband’s plans, thoughts that had no connection with what he was saying flitted through her mind. She thought of her nephew. Her husband’s account of the boy’s agitation while Pierre was speaking struck her forcibly, and various traits of his gentle, sensitive character recurred to her mind; and while thinking of her nephew she thought also of her own children. She did not compare them with him, but compared her feeling for them with her feeling for him, and felt with regret that there was something lacking in her feeling for young Nicholas.
Графиня Марья слушала мужа и понимала всё, чтò он говорил ей. Она знала, что когда он так думал вслух, он иногда спрашивал ее, чтò он сказал и сердился, когда замечал, что она думала о другом. Но она делала для этого большие усилия, потому что ее нисколько не интересовало то, чтò он говорил. Она сморела на него и не то — что думала о другом, а чувствовала о другом. Она чувствовала покорную, нежную любовь к этому человеку, который никогда не поймет всего того, чтò она понимает, и как бы от этого она еще сильнее, с оттенком страстной нежности, любила его. Кроме этого чувства, поглощавшего ее всю и мешавшего ей вникать в подробности планов мужа, в голове ее мелькали мысли, не имеющие ничего общего с тем, чтò он говорил. Она думала о племяннике (рассказ мужа о его волнении при разговоре Пьера сильно поразил ее), и различные черты его нежного, чувствительного характера представлялись ей; и она, думая о племяннике, думала и о своих детях. Она не сравнивала племянника и своих детей, но она сравнивала свое чувство к ним, и с грустью находила, что в чувстве ее к Николиньке чего-то не доставало.
Sometimes it seemed to her that this difference arose from the difference in their ages, but she felt herself to blame toward him and promised in her heart to do better and to accomplish the impossible—in this life to love her husband, her children, little Nicholas, and all her neighbors, as Christ loved mankind. Countess Mary’s soul always strove toward the infinite, the eternal, and the absolute, and could therefore never be at peace. A stern expression of the lofty, secret suffering of a soul burdened by the body appeared on her face. Nicholas gazed at her. “O God! What will become of us if she dies, as I always fear when her face is like that?” thought he, and placing himself before the icon he began to say his evening prayers.
Иногда ей приходила мысль, что различие это происходит от возраста; но она чувствовала, что была виновата перед ним и в душе своей обещала себе исправиться и сделать невозможное — т. е. в этой жизни любить и своего мужа, и детей, и Николиньку и всех ближних так, как Христос любил человечество. Душа графини Марьи всегда стремилась к бесконечному, вечному и совершенному, и потому никогда не могла быть покойна. На лице ее выступило строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом. Николай посмотрел на нее. «Боже мой! что с нами будет, если она умрет, как это мне кажется, когда у нее такое лицо», подумал он и, став перед образом, он стал читать вечерние молитвы.