Natásha and Pierre, left alone, also began to talk as only a husband and wife can talk, that is, with extraordinary clearness and rapidity, understanding and expressing each other’s thoughts in ways contrary to all rules of logic, without premises, deductions, or conclusions, and in a quite peculiar way. Natásha was so used to this kind of talk with her husband that for her it was the surest sign of something being wrong between them if Pierre followed a line of logical reasoning. When he began proving anything, or talking argumentatively and calmly and she, led on by his example, began to do the same, she knew that they were on the verge of a quarrel.
Наташа, оставшись с мужем одна, тоже разговаривала так, как только разговаривают жена с мужем, т. е. с необыкновенною ясностью и быстротой понимая и сообщая мысли друг друга, путем противным всем правилам логики, без посредства суждений, умозаключений и выводов, а совершенно особенным способом. Наташа до такой степени привыкла говорить с мужем этим способом, что вернейшим признаком того, что что-нибудь было не ладно между нею и мужем, для нее служил логический ход мыслей Пьера. Когда он начинал доказывать, говорить рассудительно и спокойно, и когда она, увлекаясь его примером, начинала делать то же, она знала, что это непременно поведет к ссоре.
From the moment they were alone and Natásha came up to him with wide-open happy eyes, and quickly seizing his head pressed it to her bosom, saying: “Now you are all mine, mine! You won’t escape!”—from that moment this conversation began, contrary to all the laws of logic and contrary to them because quite different subjects were talked about at one and the same time. This simultaneous discussion of many topics did not prevent a clear understanding but on the contrary was the surest sign that they fully understood one another.
С того самого времени, как они остались одни, и Наташа с широко раскрытыми, счастливыми глазами подошла к нему тихо, и вдруг, быстро схватив его за голову, прижала ее к своей груди и сказала: «Теперь весь, весь мой, мой! Не уйдешь!» — с этого времени начался этот разговор, противный всем законам логики, противный уже потому, что в одно и то же время говорилось о совершенно-различных предметах. Это одновременное обсуждение многого не только не мешало ясности понимания, но, напротив, было вернейшим признаком того, что они вполне понимают друг друга.
Just as in a dream when all is uncertain, unreasoning, and contradictory, except the feeling that guides the dream, so in this intercourse contrary to all laws of reason, the words themselves were not consecutive and clear but only the feeling that prompted them.
Как в сновидении всё бывает неверно, бессмысленно и противоречиво, кроме чувства, руководящего сновидением, так и в этом общении, противном всем законам рассудка, последовательны и ясны не речи, а только чувство, которое руководит ими.
Natásha spoke to Pierre about her brother’s life and doings, of how she had suffered and lacked life during his own absence, and of how she was fonder than ever of Mary, and how Mary was in every way better than herself. In saying this Natásha was sincere in acknowledging Mary’s superiority, but at the same time by saying it she made a demand on Pierre that he should, all the same, prefer her to Mary and to all other women, and that now, especially after having seen many women in Petersburg, he should tell her so afresh.
Наташа рассказывала Пьеру о житье-бытье брата, о том, как она страдала, а не жила без мужа, и о том, как она еще больше полюбила Мари, и о том, как Мари во всех отношениях лучше ее. Говоря это, Наташа признавалась искренно в том, что она видит превосходство Мари, но вместе с тем она, говоря это, требовала от Пьера, чтоб он всё-таки предпочитал ее Мари и всем другим женщинам, и теперь вновь, особенно после того, как он видел много женщин в Петербурге, повторил бы ей это.
Pierre, answering Natásha’s words, told her how intolerable it had been for him to meet ladies at dinners and balls in Petersburg.
Пьер, отвечая на слова Наташи, рассказал ей, как невыносимо было для него в Петербурге бывать на вечерах и обедах с дамами.
“I have quite lost the knack of talking to ladies,” he said. “It was simply dull. Besides, I was very busy.”
— Я совсем разучился говорить с дамами, — сказал он, — просто скучно. Особенно, я так был занят.
Natásha looked intently at him and went on:
Наташа пристально посмотрела на него и продолжала:
“Mary is so splendid,” she said. “How she understands children! It is as if she saw straight into their souls. Yesterday, for instance, Mítya was naughty...”
— Мари, это такая прелесть! — сказала она. — Как она умеет понимать детей. Она как будто только душу их видит. Вчера, например, Митинька стал капризничать...
“How like his father he is,” Pierre interjected.
— Ах как он похож на отца, — перебил Пьер.
Natásha knew why he mentioned Mítya’s likeness to Nicholas: the recollection of his dispute with his brother-in-law was unpleasant and he wanted to know what Natásha thought of it.
Наташа поняла, почему он сделал это замечание о сходстве Митиньки с Николаем: ему неприятно было воспоминание о его споре с шурином и хотелось знать об этом мнение Наташи.
“Nicholas has the weakness of never agreeing with anything not generally accepted. But I understand that you value what opens up a fresh line,” said she, repeating words Pierre had once uttered.
— У Николеньки есть эта слабость, что если чтò не принято всеми, он ни за что не согласится. А я понимаю, ты именно дорожишь тем, чтоб ouvrir une carrière, — сказала она, повторяя слова, раз сказанные Пьером.
“No, the chief point is that to Nicholas ideas and discussions are an amusement—almost a pastime,” said Pierre. “For instance, he is collecting a library and has made it a rule not to buy a new book till he has read what he had already bought—Sismondi and Rousseau and Montesquieu,” he added with a smile. “You know how much I...” he began to soften down what he had said; but Natásha interrupted him to show that this was unnecessary.
— Нет, главное, — сказал Пьер, — для Николая мысли и рассуждения, — забава, почти препровождение времени. Вот он собирает библиотеку и за правило поставил не покупать новой книги, не прочтя купленной — и Сисмонди, и Руссо, и Монтескье, — с улыбкой прибавил Пьер. — Ты ведь знаешь, как я его... — начал было он смягчать свои слова; но Наташа перебила его, давая чувствовать, что это не нужно.
“So you say ideas are an amusement to him....”
— Так ты говоришь, для него мысли забава...
“Yes, and for me nothing else is serious. All the time in Petersburg I saw everyone as in a dream. When I am taken up by a thought, all else is mere amusement.”
— Да, а для меня всё остальное забава. Я всё время в Петербурге как во сне всех видел. Когда меня занимает мысль, то всё остальное забава.
“Ah, I’m so sorry I wasn’t there when you met the children,” said Natásha. “Which was most delighted? Lisa, I’m sure.”
— Ах, как жаль, что я не видала, как ты здоровался с детьми, — сказала Наташа. — Которая больше всех обрадовалась? Верно Лиза?
“Yes,” Pierre replied, and went on with what was in his mind. “Nicholas says we ought not to think. But I can’t help it. Besides, when I was in Petersburg I felt (I can say this to you) that the whole affair would go to pieces without me—everyone was pulling his own way. But I succeeded in uniting them all; and then my idea is so clear and simple. You see, I don’t say that we ought to oppose this and that. We may be mistaken. What I say is: ‘Join hands, you who love the right, and let there be but one banner—that of active virtue.’ Prince Sergéy is a fine fellow and clever.”
— Да, — сказал Пьер и продолжал то, что занимало его. — Николай говорит, мы не должны думать. Да я не могу. Не говоря уже о том, что в Петербурге я чувствовал (я тебе могу сказать это), что без меня всё это распадалось, каждый тянул в свою сторону. Но мне удалось всех соединить, и потом моя мысль так проста и ясна. Ведь я не говорю, что мы должны противодействовать тому-то и тому-то. Мы можем ошибаться. А я говорю: возьмитесь рука с рукою те, которые любят добро, и пусть будет одно знамя — деятельная добродетель. Князь Сергий славный человек и умен.
Natásha would have had no doubt as to the greatness of Pierre’s idea, but one thing disconcerted her. “Can a man so important and necessary to society be also my husband? How did this happen?” She wished to express this doubt to him. “Now who could decide whether he is really cleverer than all the others?” she asked herself, and passed in review all those whom Pierre most respected. Judging by what he had said there was no one he had respected so highly as Platón Karatáev.
Наташа не сомневалась бы в том, что мысль Пьера была великая мысль, но одно смущало ее. Это было то, что он был ее муж «Неужели такой важный и нужный человек для общества — вместе с тем мой муж? Отчего это так случилось?» Ей хотелось выразить ему это сомнение. «Кто и кто те люди, которые могли бы решить, действительно ли он так умнее всех?», спрашивала она себя и перебирала в своем воображении тех людей, которые были очень уважаемы Пьером. Никого из всех людей, судя по его рассказам, он так не уважал, как Платона Каратаева.
“Do you know what I am thinking about?” she asked. “About Platón Karatáev. Would he have approved of you now, do you think?”
— Ты знаешь, о чем я думаю? — сказала она: — о Платоне Каратаеве. Как он? Одобрил бы тебя теперь?
Pierre was not at all surprised at this question. He understood his wife’s line of thought.
Пьер нисколько не удивлялся этому вопросу. Он понял ход мыслей жены.
“Platón Karatáev?” he repeated, and pondered, evidently sincerely trying to imagine Karatáev’s opinion on the subject. “He would not have understood... yet perhaps he would.”
— Платон Каратаев? — сказал он и задумался, видимо искренно стараясь представить себе суждение Каратаева об этом предмете. — Он не понял бы, а впрочем, может быть, что да.
“I love you awfully!” Natásha suddenly said. “Awfully, awfully!”
— Я ужасно люблю тебя! — сказала вдруг Наташа. — Ужасно. Ужасно!
“No, he would not have approved,” said Pierre, after reflection. “What he would have approved of is our family life. He was always so anxious to find seemliness, happiness, and peace in everything, and I should have been proud to let him see us. There now—you talk of my absence, but you wouldn’t believe what a special feeling I have for you after a separation....”
— Нет, не одобрил бы, — сказал Пьер, подумав. — Чтò он одобрил бы, это нашу семейную жизнь. Он так желал видеть во всем благообразие, счастье, спокойствие, и я с гордостью бы показал ему нас. Вот ты говоришь — разлука. А ты не поверишь, какое особенное чувство я к тебе имею после разлуки...
“Yes, I should think...” Natásha began.
— Да вот еще... — начала было Наташа.
“No, it’s not that. I never leave off loving you. And one couldn’t love more, but this is something special.... Yes, of course—” he did not finish because their eyes meeting said the rest. “What nonsense it is,” Natásha suddenly exclaimed, “about honeymoons, and that the greatest happiness is at first! On the contrary, now is the best of all. If only you did not go away! Do you remember how we quarreled? And it was always my fault. Always mine. And what we quarreled about—I don’t even remember!”
— Нет не то. Я никогда не перестаю тебя любить. И больше любить нельзя; а это особенно... Ну, да... — Он не договорил, потому что встретившийся взгляд их договорил остальное. — Какие глупости, — вдруг сказала Наташа, — медовый месяц и что самое счастье в первое время. Напротив, теперь самое лучшее. Ежели бы ты только не уезжал. Помнишь, как мы ссорились. И всегда я была виновата. Всегда я. И о чем мы ссорились — я не помню даже.
“Always about the same thing,” said Pierre with a smile. “Jealo...”
— Всё об одном, — сказал Пьер улыбаясь, ревно...
“Don’t say it! I can’t bear it!” Natásha cried, and her eyes glittered coldly and vindictively. “Did you see her?” she added, after a pause.
— Не говори, терпеть не могу, — вскрикнула Наташа. И холодный, злой блеск засветился в ее глазах. — Ты видел ее, — прибавила она помолчав.
“No, and if I had I shouldn’t have recognized her.”
— Нет, да и видел бы, не узнал.
They were silent for a while.
Они помолчали.
“Oh, do you know? While you were talking in the study I was looking at you,” Natásha began, evidently anxious to disperse the cloud that had come over them. “You are as like him as two peas—like the boy.” (She meant her little son.) “Oh, it’s time to go to him.... The milk’s come.... But I’m sorry to leave you.”
— Ах, знаешь? Когда ты в кабинете говорил, я смотрела на тебя, — заговорила Наташа, видимо стараясь отогнать набежавшее облако. — Ну две капли воды ты на него похож, на мальчика. (Она так называла сына.) Ах, пора к нему итти... Пришло... А жалко уходить.
They were silent for a few seconds. Then suddenly turning to one another at the same time they both began to speak. Pierre began with self-satisfaction and enthusiasm, Natásha with a quiet, happy smile. Having interrupted one another they both stopped to let the other continue.
Они замолчали на несколько секунд. Потом вдруг в одно и то же время повернулись друг к другу и начали что-то говорить. Пьер начал с самодовольствием и увлечением; Наташа, — с тихою, счастливою улыбкой. Столкнувшись, они оба остановились, давая друг другу дорогу.
“No. What did you say? Go on, go on.”
— Нет, ты чтò? говори, говори.
“No, you go on, I was talking nonsense,” said Natásha.
— Нет, ты скажи, я так, глупости, — сказала Наташа.
Pierre finished what he had begun. It was the sequel to his complacent reflections on his success in Petersburg. At that moment it seemed to him that he was chosen to give a new direction to the whole of Russian society and to the whole world.
Пьер сказал то, чтò он начал. Это было продолжение его самодовольных рассуждений об его успехе в Петербурге. Ему казалось в эту минуту, что он был призван дать новое направление всему русскому обществу и всему миру.
“I only wished to say that ideas that have great results are always simple ones. My whole idea is that if vicious people are united and constitute a power, then honest folk must do the same. Now that’s simple enough.”
— Я хотел сказать только, что все мысли, которые имеют огромные последствия — всегда просты. Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто.
“And what were you going to say?”
— А ты чтò хотела сказать?
“I? Only nonsense.”
— Я так, глупости.
“But all the same?”
— Нет, всё-таки.
“Oh nothing, only a trifle,” said Natásha, smiling still more brightly. “I only wanted to tell you about Pétya: today nurse was coming to take him from me, and he laughed, shut his eyes, and clung to me. I’m sure he thought he was hiding. Awfully sweet! There, now he’s crying. Well, good-by!” and she left the room.
— Да ничего, пустяки, — сказала Наташа, еще светлее просияв улыбкой; — я только хотела сказать про Петю: нынче няня подходит взять его от меня, он засмеялся, зажмурился и прижался ко мне — верно думал, что спрятался. — Ужасно мил. — Вот он кричит. Ну, прощай! — И она пошла из комнаты.
Meanwhile downstairs in young Nicholas Bolkónski’s bedroom a little lamp was burning as usual. (The boy was afraid of the dark and they could not cure him of it.) Dessalles slept propped up on four pillows and his Roman nose emitted sounds of rhythmic snoring. Little Nicholas, who had just waked up in a cold perspiration, sat up in bed and gazed before him with wide-open eyes. He had awaked from a terrible dream. He had dreamed that he and Uncle Pierre, wearing helmets such as were depicted in his Plutarch, were leading a huge army. The army was made up of white slanting lines that filled the air like the cobwebs that float about in autumn and which Dessalles called les fils de la Vièrge. In front was Glory, which was similar to those threads but rather thicker. He and Pierre were borne along lightly and joyously, nearer and nearer to their goal. Suddenly the threads that moved them began to slacken and become entangled and it grew difficult to move. And Uncle Nicholas stood before them in a stern and threatening attitude.
В то же время внизу, в отделении Николиньки Болконского, в его спальне, как всегда, горела лампада (мальчик боялся темноты, и его не могли отучить от этого недостатка). Десаль спал высоко на своих четырех подушках и его римский нос издавал равномерные звуки храпенья. Николинька, только что проснувшись, в холодном поту, с широко-раскрытыми глазами, сидел на своей постели и смотрел перед собой. Страшный сон разбудил его. Он видел во сне себя и Пьера в касках, таких, какие были нарисованы в издании Плутарха. Они с дядей Пьером шли впереди огромного войска. Войско это было составлено из белых, косых линий, наполнявших воздух подобно тем паутинам, которые летают осенью и которые Десаль называл le fil de la Vierge. Впереди была слава, такая же как и эти нити, но только несколько плотнее. — Они — он и Пьер — неслись легко и радостно всё ближе и ближе к цели. Вдруг нити, которые двигали их, стали ослабевать, путаться; стало тяжело. И дядя Николай Ильич остановился перед ними в грозной и строгой позе.
“Have you done this?” he said, pointing to some broken sealing wax and pens. “I loved you, but I have orders from Arakchéev and will kill the first of you who moves forward.” Little Nicholas turned to look at Pierre but Pierre was no longer there. In his place was his father—Prince Andrew—and his father had neither shape nor form, but he existed, and when little Nicholas perceived him he grew faint with love: he felt himself powerless, limp, and formless. His father caressed and pitied him. But Uncle Nicholas came nearer and nearer to them. Terror seized young Nicholas and he awoke.
— Это вы сделали? — сказал он, указывая на поломанные сургучи и перья. — Я любил вас, но Аракчеев велел мне, и я убью первого, кто двинется вперед. — Николинька оглянулся на Пьера; но Пьера уже не было. Пьер был отец — князь Андрей, и отец не имел образа и формы, но он был, и видя его, Николинька почувствовал слабость любви: он почувствовал себя бессильным, бескостным и жидким. Отец ласкал и жалел его. Но дядя Николай Ильич всё ближе и ближе надвигался на них. Ужас охватил Николиньку и он проснулся.
“My father!” he thought. (Though there were two good portraits of Prince Andrew in the house, Nicholas never imagined him in human form.) “My father has been with me and caressed me. He approved of me and of Uncle Pierre. Whatever he may tell me, I will do it. Mucius Scaevola burned his hand. Why should not the same sort of thing happen to me? I know they want me to learn. And I will learn. But someday I shall have finished learning, and then I will do something. I only pray God that something may happen to me such as happened to Plutarch’s men, and I will act as they did. I will do better. Everyone shall know me, love me, and be delighted with me!” And suddenly his bosom heaved with sobs and he began to cry.
«Отец, — думал он. — Отец (несмотря на то, что в доме было два похожих портрета, Николинька никогда не воображал князя Андрея в человеческом образе), отец был со мною и ласкал меня. Он одобрял меня, он одобрял дядю Пьера. — Чтò бы он ни говорил — я сделаю это. Муций Сцевола сжег свою руку. Но отчего жe и у меня в жизни не будет того же? Я знаю, они хотят чтоб я учился. И я буду учиться. Но когда-нибудь я перестану; и тогда я сделаю. Я только об одном прошу Бога: чтобы было со мною то, чтò было с людьми Плутарха, и я сделаю то же. Я сделаю лучше. Все узнают, все полюбят, все восхитятся мною». И вдруг Николинька почувствовал рыдания, захватившие его грудь, и заплакал.
“Are you ill?” he heard Dessalles’ voice asking.
— Etes-vous indisposé? — послышался голос Десаля.
“No,” answered Nicholas, and lay back on his pillow. “He is good and kind and I am fond of him!” he thought of Dessalles. “But Uncle Pierre! Oh, what a wonderful man he is! And my father? Oh, Father, Father! Yes, I will do something with which even he would be satisfied....”
— Non, — отвечал Николинька и лег на подушку. «Он добрый и хороший, я люблю его», думал он о Десале. «А дядя Пьер! О, какой чудный человек! А отец? Отец! Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен...» —————