Second Epilogue · Эпилог, часть вторая
History is the life of nations and of humanity. To seize and put into words, to describe directly the life of humanity or even of a single nation, appears impossible.
Предмет истории есть жизнь народов и человечества. Непосредственно уловить и обнять словом, — описать жизнь не только человечества, но одного народа, представляется невозможным.
The ancient historians all employed one and the same method to describe and seize the apparently elusive—the life of a people. They described the activity of individuals who ruled the people, and regarded the activity of those men as representing the activity of the whole nation.
Прежние историки часто употребляли один простой прием для того, чтоб описать и уловить кажущуюся неуловимой — жизнь народа. Они описывали деятельность единичных людей, правящих народом; и эта деятельность выражала для них деятельность всего народа.
The question: how did individuals make nations act as they wished and by what was the will of these individuals themselves guided? the ancients met by recognizing a divinity which subjected the nations to the will of a chosen man, and guided the will of that chosen man so as to accomplish ends that were predestined.
На вопросы о том: каким образом единичные люди заставляли действовать народы по своей воле и чем управлялась сама воля этих людей, историки отвечали, на первый вопрос признанием воли Божества, подчинявшей народы воле одного избранного человека и на второй вопрос — признанием того же Божества, направлявшего эту волю избранного к предназначенной цели.
For the ancients these questions were solved by a belief in the direct participation of the Deity in human affairs.
Таким образом вопросы эти разрешались верою в непосредственное участие Божества в делах человечества.
Modern history, in theory, rejects both these principles.
Новая наука истории в теории своей отвергла оба эти положения.
It would seem that having rejected the belief of the ancients in man’s subjection to the Deity and in a predetermined aim toward which nations are led, modern history should study not the manifestations of power but the causes that produce it. But modern history has not done this. Having in theory rejected the view held by the ancients, it still follows them in practice.
Казалось бы, что отвергнув верования древних о подчинении людей Божеству и об определенной цели, к которой ведутся народы, новая наука должна бы была изучать не проявления власти, а причины, образующие ее. Но она не сделала этого. Отвергнув в теории воззрения прежних историков, она следует им на практике.
Instead of men endowed with divine authority and directly guided by the will of God, modern history has given us either heroes endowed with extraordinary, superhuman capacities, or simply men of very various kinds, from monarchs to journalists, who lead the masses. Instead of the former divinely appointed aims of the Jewish, Greek, or Roman nations, which ancient historians regarded as representing the progress of humanity, modern history has postulated its own aims—the welfare of the French, German, or English people, or, in its highest abstraction, the welfare and civilization of humanity in general, by which is usually meant that of the peoples occupying a small northwesterly portion of a large continent.
Вместо людей, одаренных божественною властью и непосредственно руководимых волею Божества, новая история поставила или героев, одаренных необыкновенными, нечеловеческими способностями, или просто людей самых разнообразных свойств, от монархов до журналистов, руководящих массами. Вместо прежних, угодных Божеству, целей народов: иудейского, греческого, римского, которые древним представлялись целями движения человечества, новая история поставила свои цели — благо французского, германского, английского и, в самом своем высшем отвлечении, благо цивилизации всего человечества, под которым разумеются обыкновенно народы, занимающие маленький северозападный уголок большого материка.
Modern history has rejected the beliefs of the ancients without replacing them by a new conception, and the logic of the situation has obliged the historians, after they had apparently rejected the divine authority of the kings and the “fate” of the ancients, to reach the same conclusion by another road, that is, to recognize (1) nations guided by individual men, and (2) the existence of a known aim to which these nations and humanity at large are tending.
Новая история отвергла прежние верования, не поставив на место их нового воззрения, и логика положения заставила историков, мнимо отвергших божественную власть царей и фатум древних, притти другим путем к тому же самому: к признанию тoгo, что 1) народы руководятся единичными людьми, и 2) что существует известная цель, к которой движутся народы и человечество.
At the basis of the works of all the modern historians from Gibbon to Buckle, despite their seeming disagreements and the apparent novelty of their outlooks, lie those two old, unavoidable assumptions.
Во всех сочинениях новейших историков от Гибона до Бокля, несмотря на их кажущееся разногласие и на кажущуюся новизну их воззрений, лежат в основе эти два старые неизбежные положения.
In the first place the historian describes the activity of individuals who in his opinion have directed humanity (one historian considers only monarchs, generals, and ministers as being such men, while another includes also orators, learned men, reformers, philosophers, and poets). Secondly, it is assumed that the goal toward which humanity is being led is known to the historians: to one of them this goal is the greatness of the Roman, Spanish, or French realm; to another it is liberty, equality, and a certain kind of civilization of a small corner of the world called Europe.
Во-первых, историк описывает деятельность отдельных лиц, по его мнению, руководивших человечеством: один считает таковыми одних монархов, полководцев, министров; другой, — кроме монархов — и ораторов, ученых, реформаторов, философов и поэтов. Во-вторых, цель, к которой ведется человечество, известна историку: для одного цель эта есть величие римского, испанского, французского государств; для другого — это свобода, равенство, известного рода цивилизация маленького уголка мира, называемого Европою.
In 1789 a ferment arises in Paris; it grows, spreads, and is expressed by a movement of peoples from west to east. Several times it moves eastward and collides with a countermovement from the east westward. In 1812 it reaches its extreme limit, Moscow, and then, with remarkable symmetry, a countermovement occurs from east to west, attracting to it, as the first movement had done, the nations of middle Europe. The counter movement reaches the starting point of the first movement in the west—Paris—and subsides.
В 1789-м году поднимается брожение в Париже; оно растет, разливается и выражается движением народов с запада на восток. Несколько раз движение это направляется на восток, приходит в столкновение с противодвижением с востока на запад; в 12-м году оно доходит до своего крайнего предела — Москвы, и, с замечательною симметрией, совершается противодвижение с востока на запад, точно так же, как и в первом движении, увлекая за собой серединные народы. Обратное движение доходит до точки исхода движения на западе, — до Парижа, и затихает.
During that twenty-year period an immense number of fields were left untilled, houses were burned, trade changed its direction, millions of men migrated, were impoverished, or were enriched, and millions of Christian men professing the law of love of their fellows slew one another.
В этот 20-тилетний период времени огромное количество полей не паханы; домà сожжены; торговля переменяет направление; миллионы людей беднеют, богатеют, переселяются, и миллионы людей христиан, исповедующих закон любви ближнего, убивают друг друга.
What does all this mean? Why did it happen? What made those people burn houses and slay their fellow men? What were the causes of these events? What force made men act so? These are the instinctive, plain, and most legitimate questions humanity asks itself when it encounters the monuments and tradition of that period.
Чтó такое всё это значит? Отчего произошло это? Чтó заставляло этих людей сжигать домà и убивать себе подобных? Какие были причины этих событий. Какая сила заставила людей поступать таким образом? Вот невольные, простодушные и самые законные вопросы, которые предлагает себе человек, натыкаясь на памятники и предания прошедшего периода движения.
For a reply to these questions the common sense of mankind turns to the science of history, whose aim is to enable nations and humanity to know themselves.
За разрешением этих вопросов мы обращаемся к науке истории, имеющей целью самопознание народов и человечества.
If history had retained the conception of the ancients it would have said that God, to reward or punish his people, gave Napoleon power and directed his will to the fulfillment of the divine ends, and that reply would have been clear and complete. One might believe or disbelieve in the divine significance of Napoleon, but for anyone believing in it there would have been nothing unintelligible in the history of that period, nor would there have been any contradictions.
Ежели бы история удержала старое воззрение, она бы сказала: Божество, в награду или в наказание своему народу, дало Наполеону власть и руководило его волей для достижения своих божественных целей. И ответ был бы полный и ясный. Можно было веровать или не веровать в божественное значение Наполеона; но для верующего в него, во всей истории этого времени, всё бы было понятно и не могло бы быть ни одного противоречия.
But modern history cannot give that reply. Science does not admit the conception of the ancients as to the direct participation of the Deity in human affairs, and therefore history ought to give other answers.
Но новая наука истории не может отвечать таким образом. Наука не признает воззрения древних на непосредственное участие Божества в делах человечества и потому она должна дать другие ответы.
Modern history replying to these questions says: you want to know what this movement means, what caused it, and what force produced these events? Then listen:
Новая наука истории, отвечая на эти вопросы, говорит: вы хотите знать, чтò значит это движение; отчего оно произошло и какая сила произвела эти события? Слушайте.
“Louis XIV was a very proud and self-confident man; he had such and such mistresses and such and such ministers and he ruled France badly. His descendants were weak men and they too ruled France badly. And they had such and such favorites and such and such mistresses. Moreover, certain men wrote some books at that time. At the end of the eighteenth century there were a couple of dozen men in Paris who began to talk about all men being free and equal. This caused people all over France to begin to slash at and drown one another. They killed the king and many other people. At that time there was in France a man of genius—Napoleon. He conquered everybody everywhere—that is, he killed many people because he was a great genius. And for some reason he went to kill Africans, and killed them so well and was so cunning and wise that when he returned to France he ordered everybody to obey him, and they all obeyed him. Having become an Emperor he again went out to kill people in Italy, Austria, and Prussia. And there too he killed a great many. In Russia there was an Emperor, Alexander, who decided to restore order in Europe and therefore fought against Napoleon. In 1807 he suddenly made friends with him, but in 1811 they again quarreled and again began killing many people. Napoleon led six hundred thousand men into Russia and captured Moscow; then he suddenly ran away from Moscow, and the Emperor Alexander, helped by the advice of Stein and others, united Europe to arm against the disturber of its peace. All Napoleon’s allies suddenly became his enemies and their forces advanced against the fresh forces he raised. The Allies defeated Napoleon, entered Paris, forced Napoleon to abdicate, and sent him to the island of Elba, not depriving him of the title of Emperor and showing him every respect, though five years before and one year later they all regarded him as an outlaw and a brigand. Then Louis XVIII, who till then had been the laughingstock both of the French and the Allies, began to reign. And Napoleon, shedding tears before his Old Guards, renounced the throne and went into exile. Then the skillful statesmen and diplomatists (especially Talleyrand, who managed to sit down in a particular chair before anyone else and thereby extended the frontiers of France) talked in Vienna and by these conversations made the nations happy or unhappy. Suddenly the diplomatists and monarchs nearly quarreled and were on the point of again ordering their armies to kill one another, but just then Napoleon arrived in France with a battalion, and the French, who had been hating him, immediately all submitted to him. But the Allied monarchs were angry at this and went to fight the French once more. And they defeated the genius Napoleon and, suddenly recognizing him as a brigand, sent him to the island of St. Helena. And the exile, separated from the beloved France so dear to his heart, died a lingering death on that rock and bequeathed his great deeds to posterity. But in Europe a reaction occurred and the sovereigns once again all began to oppress their subjects.”
«Людовик XIV был очень гордый и самонадеянный человек; у него были такие-то любовницы и такие-то министры, и он дурно управлял Францией. Наследники Людовика тоже были слабые люди и тоже дурно управляли Францией. И у них были такие-то любимцы и такие-то любовницы. Притом, некоторые люди писали в это время книжки. В конце ХVІІІ-го столетия, в Париже собралось десятка два людей, которые стали говорить о том, что все люди равны и свободны. От этого во всей Франции люди стали резать и топить друг друга. Люди эти убили короля и еще многих. В это же время во Франции был гениальный человек — Наполеон. Он везде всех побеждал, т. е. убивал много людей, потому что он был очень гениален. И он поехал убивать для чего-то африканцев, и так хорошо их убивал и был такой хитрый и умный, что, приехав во Францию, велел всем себе повиноваться. И все повиновались ему. Сделавшись императором, он опять пошел убивать народ в Италии, Австрии и Пруссии. И там много убил. В России же был император Александр, который решился восстановить порядок в Европе и потому воевал с Наполеоном. Но в 7-м году он вдруг подружился с ним, а в 11-м опять поссорился, и опять они стали убивать много народу. И Наполеон привел 600 тысяч человек в Россию и завоевал Москву; а потом он вдруг убежал из Москвы, и тогда император Александр, с помощью советов Штейна и других, соединил Европу для ополчения против нарушителя ее спокойствия. Все союзники Наполеона сделались вдруг его врагами; и это ополчение пошло против собравшего новые силы Наполеона. Союзники победили Наполеона, вступили в Париж, заставили Наполеона отречься от престола и послали его на остров Эльбу, не лишая его сана императора и оказывая ему всякое уважение, несмотря на то, что пять лет тому назад, и год после этого, все его считали разбойником вне закона. А царствовать стал Людовик XVIII, над которым до тех пор и французы, и союзники только смеялись. Наполеон же, проливая слезы перед старою гвардией, отрекся от престола и поехал в изгнание. Потом искусные, государственные люди и дипломаты (в особенности Талейран, успевший сесть прежде другого на известное кресло и тем увеличивший границы Франции), разговаривали в Вене и этим разговором делали народы счастливыми или несчастливыми. Вдруг дипломаты и монархи чуть было не поссорились; они уже готовы были опять велеть своим войскам убивать друг друга; но в это время Наполеон с батальоном приехал во Францию, и французы, ненавидевшие его, тотчас же все ему покорились. Но союзные монархи за это рассердились и пошли опять воевать с французами. И гениального Наполеона победили и повезли на остров Елены, вдруг признав его разбойником. И там изгнанник, разлученный с милыми сердцу и с любимою им Францией, умирал на скале, медленною смертью, и передал свои великие деяния потомству. А в Европе произошла реакция, и все государи стали опять обижать свои народы».
It would be a mistake to think that this is ironic—a caricature of the historical accounts. On the contrary it is a very mild expression of the contradictory replies, not meeting the questions, which all the historians give, from the compilers of memoirs and the histories of separate states to the writers of general histories and the new histories of the culture of that period.
Напрасно подумали бы, что это есть насмешка, — каррикатура исторических описаний. Напротив, это есть самое мягкое выражение тех противоречивых и не отвечающих на вопросы ответов, которые дает вся история, от составителей мемуаров и историй отдельных государств до общих историй и нового рода историй культуры того времени.
The strangeness and absurdity of these replies arise from the fact that modern history, like a deaf man, answers questions no one has asked.
Странность и комизм этих ответов вытекают из того, что новая история подобна глухому человеку, отвечающему на вопросы, которых никто ему не делает.
If the purpose of history be to give a description of the movement of humanity and of the peoples, the first question—in the absence of a reply to which all the rest will be incomprehensible—is: what is the power that moves peoples? To this, modern history laboriously replies either that Napoleon was a great genius, or that Louis XIV was very proud, or that certain writers wrote certain books.
Если цель истории есть описание движения человечества и народов, то первый вопрос, без ответа на который всё остальное непонятно, — следующий: какая сила движет народами? На этот вопрос новая история озабоченно рассказывает или то, что Наполеон был очень гениален, или то, что Людовик XIV был очень горд, или еще то, что такие-то писатели написали такие-то книжки.
All that may be so and mankind is ready to agree with it, but it is not what was asked. All that would be interesting if we recognized a divine power based on itself and always consistently directing its nations through Napoleons, Louis-es, and writers; but we do not acknowledge such a power, and therefore before speaking about Napoleons, Louis-es, and authors, we ought to be shown the connection existing between these men and the movement of the nations.
Всё это очень может быть, и человечество готово на это согласиться; но оно не об этом спрашивает. Всё это могло бы быть интересно, если бы мы признавали божественную власть, основанную на самой себе и всегда одинаковую, управляющею своими народами через Наполеонов, Людовиков и писателей; но власти этой мы не признаем и потому, прежде чем говорить о Наполеонах, Людовиках и писателях, надо показать существующую связь между этими лицами и движением народов.
If instead of a divine power some other force has appeared, it should be explained in what this new force consists, for the whole interest of history lies precisely in that force.
Если вместо божественной власти стала другая сила, то надо объяснить, в чем состоит эта новая сила, ибо именно в этой-то силе и заключается весь интерес истории.
History seems to assume that this force is self-evident and known to everyone. But in spite of every desire to regard it as known, anyone reading many historical works cannot help doubting whether this new force, so variously understood by the historians themselves, is really quite well known to everybody.
История как будто предполагает, что сила эта сама собой разумеется и всем известна. Но, несмотря на всё желание признать эту новую силу известною, тот, кто прочтет очень много исторических сочинений, невольно усомнится в том, чтобы новая сила эта, различно понимаемая самими историками, была всем совершенно известна.