Next day he woke late. Recalling his recent impressions, the first thought that came into his mind was that today he had to be presented to the Emperor Francis; he remembered the Minister of War, the polite Austrian adjutant, Bilíbin, and last night’s conversation. Having dressed for his attendance at court in full parade uniform, which he had not worn for a long time, he went into Bilíbin’s study fresh, animated, and handsome, with his hand bandaged. In the study were four gentlemen of the diplomatic corps. With Prince Hippolyte Kurágin, who was a secretary to the embassy, Bolkónski was already acquainted. Bilíbin introduced him to the others. The gentlemen assembled at Bilíbin’s were young, wealthy, gay society men, who here, as in Vienna, formed a special set which Bilíbin, their leader, called les nôtres. * This set, consisting almost exclusively of diplomats, evidently had its own interests which had nothing to do with war or politics but related to high society, to certain women, and to the official side of the service. These gentlemen received Prince Andrew as one of themselves, an honor they did not extend to many. From politeness and to start conversation, they asked him a few questions about the army and the battle, and then the talk went off into merry jests and gossip.
На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель-адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись для поездки во дворец, в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин. Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nôtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, повидимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные, веселые шутки и пересуды.
* Ours. “But the best of it was,” said one, telling of the misfortune of a fellow diplomat, “that the Chancellor told him flatly that his appointment to London was a promotion and that he was so to regard it. Can you fancy the figure he cut?...”
— Но особенно хорошо, — говорил один, рассказывая неудачу товарища-дипломата, — особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение, и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?...
“But the worst of it, gentlemen—I am giving Kurágin away to you—is that that man suffers, and this Don Juan, wicked fellow, is taking advantage of it!”
— Но чтò всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим-то пользуется этот дон-Жуан, этот ужасный человек!
Prince Hippolyte was lolling in a lounge chair with his legs over its arm. He began to laugh.
Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся.
“Tell me about that!” he said.
— Parlez-moi de ça, — сказал он.
“Oh, you Don Juan! You serpent!” cried several voices.
— О, дон-Жуан! О, змея! — послышались голоса.
“You, Bolkónski, don’t know,” said Bilíbin turning to Prince Andrew, “that all the atrocities of the French army (I nearly said of the Russian army) are nothing compared to what this man has been doing among the women!”
— Вы не знаете, Болконский, — обратился Билибин к князю Андрею, — что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал — русской армии) — ничто в сравнении с тем, чтò наделал между женщинами этот человек.
“La femme est la compagne de l’homme,” * announced Prince Hippolyte, and began looking through a lorgnette at his elevated legs. * “Woman is man’s companion.”
— La femme est la compagne de l’homme, — произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.
Bilíbin and the rest of “ours” burst out laughing in Hippolyte’s face, and Prince Andrew saw that Hippolyte, of whom—he had to admit—he had almost been jealous on his wife’s account, was the butt of this set.
Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе.
“Oh, I must give you a treat,” Bilíbin whispered to Bolkónski. “Kurágin is exquisite when he discusses politics—you should see his gravity!”
— Нет, я должен вас угостить Курагиньм, — сказал Билибин тихо Болконскому. — Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность.
He sat down beside Hippolyte and wrinkling his forehead began talking to him about politics. Prince Andrew and the others gathered round these two.
Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.
“The Berlin cabinet cannot express a feeling of alliance,” began Hippolyte gazing round with importance at the others, “without expressing... as in its last note... you understand... Besides, unless His Majesty the Emperor derogates from the principle of our alliance... “Wait, I have not finished...” he said to Prince Andrew, seizing him by the arm, “I believe that intervention will be stronger than nonintervention. And...” he paused. “Finally one cannot impute the nonreceipt of our dispatch of November 18. That is how it will end.” And he released Bolkónski’s arm to indicate that he had now quite finished.
— Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d’alliance, — начал Ипполит, значительно оглядывая всех, — sans exprimer... comme dans sa dernière note... vous comprenez... vous comprenez... et puis si sa Majesté l’Empereur ne déroge pas au principe de notre alliance... — Attendez, je n’ai pas fini... — сказал он князю Андрею, хватая его за руку. — Je suppose que l’intervention sera plus forte que la non-intervention. Et... — Он помолчал. — On ne pourra pas imputer à la fin de non-recevoir notre dépêche du 28 novembre. Voilà comment tout cela finira. И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.
“Demosthenes, I know thee by the pebble thou secretest in thy golden mouth!” said Bilíbin, and the mop of hair on his head moved with satisfaction.
— Demosthènes, je te reconnais au caillou que tu as caché dans ta bouche d’or! — сказал Билибин, y которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.
Everybody laughed, and Hippolyte louder than anyone. He was evidently distressed, and breathed painfully, but could not restrain the wild laughter that convulsed his usually impassive features.
Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.
“Well now, gentlemen,” said Bilíbin, “Bolkónski is my guest in this house and in Brünn itself. I want to entertain him as far as I can, with all the pleasures of life here. If we were in Vienna it would be easy, but here, in this wretched Moravian hole, it is more difficult, and I beg you all to help me. Brünn’s attractions must be shown him. You can undertake the theater, I society, and you, Hippolyte, of course the women.”
— Ну, вот чтò, господа, — сказал Билибин, — Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Вене, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave, это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brünn. Вы возьмите на себя театр, я — общество, вы, Ипполит, разумеется, — женщин.
“We must let him see Amelie, she’s exquisite!” said one of “ours,” kissing his finger tips.
— Надо ему показать Амели, прелесть! — сказал один из наших, целуя кончики пальцев.
“In general we must turn this bloodthirsty soldier to more humane interests,” said Bilíbin.
— Вообще этого кровожадного солдата, —сказал Билибин,— надо обратить к более человеколюбивым взглядам.
“I shall scarcely be able to avail myself of your hospitality, gentlemen, it is already time for me to go,” replied Prince Andrew looking at his watch.
— Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, — взглядывая на часы, сказал Болконский.
“To the Emperor.”
— К императору.
“Oh! Oh! Oh!” “Well, au revoir, Bolkónski! Au revoir, Prince! Come back early to dinner,” cried several voices. “We’ll take you in hand.”
— О, о! о! — Ну, до свидания, Болконский! — До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, — послышались голоса. — Мы беремся за вас.
“When speaking to the Emperor, try as far as you can to praise the way that provisions are supplied and the routes indicated,” said Bilíbin, accompanying him to the hall.
— Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, — сказал Билибин, провожая до передней Болконского.
“I should like to speak well of them, but as far as I know the facts, I can’t,” replied Bolkónski, smiling.
— И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, — улыбаясь отвечал Болконский.
“Well, talk as much as you can, anyway. He has a passion for giving audiences, but he does not like talking himself and can’t do it, as you will see.”
— Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть — аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите.