At the levee Prince Andrew stood among the Austrian officers as he had been told to, and the Emperor Francis merely looked fixedly into his face and just nodded to him with his long head. But after it was over, the adjutant he had seen the previous day ceremoniously informed Bolkónski that the Emperor desired to give him an audience. The Emperor Francis received him standing in the middle of the room. Before the conversation began Prince Andrew was struck by the fact that the Emperor seemed confused and blushed as if not knowing what to say.
На выходе император Франц только пристально вгляделся в лицо князя Андрея, стоявшего в назначенном месте между австрийскими офицерами, и кивнул ему своей длинной головой. Но после выхода вчерашний флигель-адъютант с учтивостью передал Болконскому желание императора дать ему аудиенцию. Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, чтò сказать, и покраснел.
“Tell me, when did the battle begin?” he asked hurriedly.
— Скажите, когда началось сражение? — спросил он поспешно.
Prince Andrew replied. Then followed other questions just as simple: “Was Kutúzov well? When had he left Krems?” and so on. The Emperor spoke as if his sole aim were to put a given number of questions—the answers to these questions, as was only too evident, did not interest him.
Князь Андрей отвечал. После этого вопроса следовали другие, столь же простые вопросы: «здоров ли Кутузов? как давно выехал он из Кремса?» и т. п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы сделать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его.
“At what o’clock did the battle begin?” asked the Emperor.
— В котором часу началось сражение? — спросил император.
“I cannot inform Your Majesty at what o’clock the battle began at the front, but at Dürrenstein, where I was, our attack began after five in the afternoon,” replied Bolkónski growing more animated and expecting that he would have a chance to give a reliable account, which he had ready in his mind, of all he knew and had seen. But the Emperor smiled and interrupted him.
— Не могу донести вашему величеству, в котором часу началось сражение с фронта, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в 6 часу вечера, — сказал Болконский, оживляясь и при этом случае предполагая, что ему удастся представить уже готовое в его голове правдивое описание всего того, чтò он знал и видел. Но император улыбнулся и перебил его:
“How many miles?”
— Сколько миль?
“From where to where, Your Majesty?”
— Откуда и докуда, ваше величество?
“From Dürrenstein to Krems.”
— От Дюренштейна до Кремса?
“Three and a half miles, Your Majesty.”
— Три с половиною мили, ваше величество.
“The French have abandoned the left bank?”
— Французы оставили левый берег?
“According to the scouts the last of them crossed on rafts during the night.”
— Как доносили лазутчики, в ночь на плотах переправились последние.
“Is there sufficient forage in Krems?”
— Достаточно ли фуража в Кремсе?
“Forage has not been supplied to the extent...”
— Фураж не был доставлен в том количестве...
The Emperor interrupted him.
Император перебил его.
“At what o’clock was General Schmidt killed?”
— В котором часу убит генерал Шмит?
“At seven o’clock, I believe.”
— В семь часов, кажется.
“At seven o’clock? It’s very sad, very sad!”
— В 7 часов? Очень печально! Очень печально!
The Emperor thanked Prince Andrew and bowed. Prince Andrew withdrew and was immediately surrounded by courtiers on all sides. Everywhere he saw friendly looks and heard friendly words. Yesterday’s adjutant reproached him for not having stayed at the palace, and offered him his own house. The Minister of War came up and congratulated him on the Maria Theresa Order of the third grade, which the Emperor was conferring on him. The Empress’ chamberlain invited him to see Her Majesty. The archduchess also wished to see him. He did not know whom to answer, and for a few seconds collected his thoughts. Then the Russian ambassador took him by the shoulder, led him to the window, and began to talk to him.
Император сказал, что он благодарит, и поклонился. Князь Андрей вышел и тотчас же со всех сторон был окружен придворными. Со всех сторон глядели на него ласковые глаза и слышались ласковые слова. Вчерашний флигель-адъютант делал ему упреки, зачем он не остановился во дворце, и предлагал ему свой дом. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии-Терезии 3-й степени, которым жаловал его император. Камергер императрицы приглашал его к ее величеству. Эрцгерцогиня тоже желала его видеть. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним.
Contrary to Bilíbin’s forecast the news he had brought was joyfully received. A thanksgiving service was arranged, Kutúzov was awarded the Grand Cross of Maria Theresa, and the whole army received rewards. Bolkónski was invited everywhere, and had to spend the whole morning calling on the principal Austrian dignitaries. Between four and five in the afternoon, having made all his calls, he was returning to Bilíbin’s house thinking out a letter to his father about the battle and his visit to Brünn. At the door he found a vehicle half full of luggage. Franz, Bilíbin’s man, was dragging a portmanteau with some difficulty out of the front door. Before returning to Bilíbin’s Prince Andrew had gone to a bookshop to provide himself with some books for the campaign, and had spent some time in the shop.
Вопреки словам Билибина, известие, привезенное им, было принято радостно. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией-Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Болконский получал приглашения со всех сторон и всё утро должен был делать визиты главным сановникам Австрии. Окончив свои визиты в пятом часу вечера, мысленно сочиняя письмо отцу о сражении и о своей поездке в Брюнн, князь Андрей возвращался домой к Билибину. У крыльца дома, занимаемого Билибиным, стояла до половины уложенная вещами бричка, и Франц, слуга Билибина, с трудом таща чемодан, вышел из двери. (Прежде чем ехать к Билибину, князь Андрей поехал в книжную лавку запастись на поход книгами и засиделся в лавке.)
“What is it?” he asked.
— Чтò такое? — спросил Болконский.
“Oh, your excellency!” said Franz, with difficulty rolling the portmanteau into the vehicle, “we are to move on still farther. The scoundrel is again at our heels!”
— Ach, Erlaucht? — сказал Франц, с трудом взваливая чемодан в бричку. — Wir ziehen noch weiter. Der Bösewicht ist schon wieder hinter uns her!
“Eh? What?” asked Prince Andrew.
— Чтò такое? Чтò? — спрашивал князь Андрей.
Bilíbin came out to meet him. His usually calm face showed excitement. “There now! Confess that this is delightful,” said he. “This affair of the Thabor Bridge, at Vienna.... They have crossed without striking a blow!”
Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение. — Non, non, avouez que c’est charmant, — говорил он, — cette histoire du pont de Thabor (мост в Вене). Ils Pont passé sans coup férir.
Prince Andrew could not understand.
Князь Андрей ничего не понимал.
“But where do you come from not to know what every coachman in the town knows?”
— Да откуда же вы, что вы не знаете того, чтò уже знают все кучера в городе?
“I come from the archduchess’. I heard nothing there.”
— Я от эрцгерцогини. Там я ничего не слыхал.
“And you didn’t see that everybody is packing up?”
— И не видали, что везде укладываются?
“I did not... What is it all about?” inquired Prince Andrew impatiently.
— Не видал... Да в чем дело? — нетерпеливо спросил князь Андрей.
“What’s it all about? Why, the French have crossed the bridge that Auersperg was defending, and the bridge was not blown up: so Murat is now rushing along the road to Brünn and will be here in a day or two.”
— В чем дело? Дело в том, что французы перешли мост, который защищает Ауэрсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну, и нынче-завтра они будут здесь.
“What? Here? But why did they not blow up the bridge, if it was mined?”
— Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован?
“That is what I ask you. No one, not even Bonaparte, knows why.”
— А это я у вас спрашиваю? Этого никто, и сам Бонапарте, не знает.
Bolkónski shrugged his shoulders.
Болконский пожал плечами.
“But if the bridge is crossed it means that the army too is lost? It will be cut off,” said he.
— Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла: она будет отрезана, — сказал он.
“That’s just it,” answered Bilíbin. “Listen! The French entered Vienna as I told you. Very well. Next day, which was yesterday, those gentlemen, messieurs les maréchaux, * Murat, Lannes, and Belliard, mount and ride to the bridge. (Observe that all three are Gascons.) ‘Gentlemen,’ says one of them, ‘you know the Thabor Bridge is mined and doubly mined and that there are menacing fortifications at its head and an army of fifteen thousand men has been ordered to blow up the bridge and not let us cross? But it will please our sovereign the Emperor Napoleon if we take this bridge, so let us three go and take it!’ ‘Yes, let’s!’ say the others. And off they go and take the bridge, cross it, and now with their whole army are on this side of the Danube, marching on us, you, and your lines of communication.” * The marshalls.
— В этом-то и штука, — отвечал Билибин. — Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Всё очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат, Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, — говорит один, — вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован, и что перед ним грозный tête de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост. — Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения.
“Stop jesting,” said Prince Andrew sadly and seriously. This news grieved him and yet he was pleased. As soon as he learned that the Russian army was in such a hopeless situation it occurred to him that it was he who was destined to lead it out of this position; that here was the Toulon that would lift him from the ranks of obscure officers and offer him the first step to fame! Listening to Bilíbin he was already imagining how on reaching the army he would give an opinion at the war council which would be the only one that could save the army, and how he alone would be entrusted with the executing of the plan.
— Полноте шутить, — грустно и серьезно сказал князь Андрей. Известие это было горестно и вместе с тем приятно князю Андрею. Как только он узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что ему-то именно предназначено вывести русскую армию из этого положения, что вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему первый путь к славе! Слушая Билибина, он соображал уже, как, приехав к армии, он на военном совете подаст мнение, которое одно спасает армию, и как ему одному будет поручено исполнение этого плана.
“Stop this jesting,” he said.
— Полноте шутить, — сказал он.
“I am not jesting,” Bilíbin went on. “Nothing is truer or sadder. These gentlemen ride onto the bridge alone and wave white handkerchiefs; they assure the officer on duty that they, the marshals, are on their way to negotiate with Prince Auersperg. He lets them enter the tête-de-pont. * They spin him a thousand gasconades, saying that the war is over, that the Emperor Francis is arranging a meeting with Bonaparte, that they desire to see Prince Auersperg, and so on. The officer sends for Auersperg; these gentlemen embrace the officers, crack jokes, sit on the cannon, and meanwhile a French battalion gets to the bridge unobserved, flings the bags of incendiary material into the water, and approaches the tête-de-pont. At length appears the lieutenant general, our dear Prince Auersperg von Mautern himself. ‘Dearest foe! Flower of the Austrian army, hero of the Turkish wars! Hostilities are ended, we can shake one another’s hand.... The Emperor Napoleon burns with impatience to make Prince Auersperg’s acquaintance.’ In a word, those gentlemen, Gascons indeed, so bewildered him with fine words, and he is so flattered by his rapidly established intimacy with the French marshals, and so dazzled by the sight of Murat’s mantle and ostrich plumes, qu’il n’y voit que du feu, et oublie celui qu’il devait faire faire sur l’ennemi!” *(2) In spite of the animation of his speech, Bilíbin did not forget to pause after this mot to give time for its due appreciation. “The French battalion rushes to the bridgehead, spikes the guns, and the bridge is taken! But what is best of all,” he went on, his excitement subsiding under the delightful interest of his own story, “is that the sergeant in charge of the cannon which was to give the signal to fire the mines and blow up the bridge, this sergeant, seeing that the French troops were running onto the bridge, was about to fire, but Lannes stayed his hand. The sergeant, who was evidently wiser than his general, goes up to Auersperg and says: ‘Prince, you are being deceived, here are the French!’ Murat, seeing that all is lost if the sergeant is allowed to speak, turns to Auersperg with feigned astonishment (he is a true Gascon) and says: ‘I don’t recognize the world-famous Austrian discipline, if you allow a subordinate to address you like that!’ It was a stroke of genius. Prince Auersperg feels his dignity at stake and orders the sergeant to be arrested. Come, you must own that this affair of the Thabor Bridge is delightful! It is not exactly stupidity, nor rascality....”
— Не шучу, — продолжал Билибин, — ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие, и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tête de pont. Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский батальон незамеченный входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tête de pont. Наконец, является сам генерал-лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон-Маутерн. «Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку... император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга». Одним словом, эти господа, не даром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, qu’il n’y voit que du feu, et oublie celui qu’il devait faire faire sur l’ennemi. (Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого mot, чтобы дать время оценить его.) Французский батальон вбегает в tête de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но чтò лучше всего, — продолжал он, успокоиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, — это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: «Князь, вас обманывают, вот французы!» Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с притворным удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: «Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, — говорит он, — и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!» C’est génial. Le prince d’Auersperg se pique d’honneur et fait mettre le sergent aux arrêts. Non, mais avouez que c’est charmant toute cette histoire du pont de Thabor. Ce n’est ni bêtise, ni lâcheté...
* Bridgehead. * (2) That their fire gets into his eyes and he forgets that he ought to be firing at the enemy. “It may be treachery,” said Prince Andrew, vividly imagining the gray overcoats, wounds, the smoke of gunpowder, the sounds of firing, and the glory that awaited him.
— C’est trahison peut-être, — сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его.
“Not that either. That puts the court in too bad a light,” replied Bilíbin. “It’s not treachery nor rascality nor stupidity: it is just as at Ulm... it is...”—he seemed to be trying to find the right expression. “C’est... c’est du Mack. Nous sommes mackés (It is... it is a bit of Mack. We are Macked),” he concluded, feeling that he had produced a good epigram, a fresh one that would be repeated. His hitherto puckered brow became smooth as a sign of pleasure, and with a slight smile he began to examine his nails.
— Non plus. Cela met la cour dans de trop mauvais draps, — продолжал Билибин. — Ce n’est ni trahison, ni lâcheté, ni bêtise; c’est comme à Ulm... — Он как будто задумался, отыскивая выражение: — c’est... c’est du Mack. Nous sommes mackés. — заключил он, чувствуя, что он сказал un mot, и свежее mot, такое mot, которое будет повторяться. Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти.
“Where are you off to?” he said suddenly to Prince Andrew who had risen and was going toward his room.
— Куда вы? — сказал он вдруг, обращаясь к князю Андрею, который встал и направился в свою комнату.
“I am going away.”
— Я еду.
“But you meant to stay another two days?”
— Да вы хотели остаться еще два дня?
“But now I am off at once.”
— А теперь я еду сейчас.
And Prince Andrew after giving directions about his departure went to his room.
И князь Андрей, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.
“Do you know, mon cher,” said Bilíbin following him, “I have been thinking about you. Why are you going?”
— Знаете чтò, мой милый, — сказал Билибин, входя к нему в комнату. — Я подумал об вас. Зачем вы поедете?
And in proof of the conclusiveness of his opinion all the wrinkles vanished from his face.
И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.
Prince Andrew looked inquiringly at him and gave no reply.
Князь Андрей вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.
“Why are you going? I know you think it your duty to gallop back to the army now that it is in danger. I understand that. Mon cher, it is heroism!”
— Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг — скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, mon cher, c’est de l’heroisme.
“Not at all,” said Prince Andrew.
— Нисколько, — сказал князь Андрей.
“But as you are a philosopher, be a consistent one, look at the other side of the question and you will see that your duty, on the contrary, is to take care of yourself. Leave it to those who are no longer fit for anything else.... You have not been ordered to return and have not been dismissed from here; therefore, you can stay and go with us wherever our ill luck takes us. They say we are going to Olmütz, and Olmütz is a very decent town. You and I will travel comfortably in my calèche.”
— Но вы un philosophe, будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на чтò более не годны... Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили; стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске.
“Do stop joking, Bilíbin,” cried Bolkónski.
— Перестаньте шутить, Билибин, — сказал Болконский.
“I am speaking sincerely as a friend! Consider! Where and why are you going, when you might remain here? You are faced by one of two things,” and the skin over his left temple puckered, “either you will not reach your regiment before peace is concluded, or you will share defeat and disgrace with Kutúzov’s whole army.”
— Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией.
And Bilíbin unwrinkled his temple, feeling that the dilemma was insoluble.
И Билибин распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима.
“I cannot argue about it,” replied Prince Andrew coldly, but he thought: “I am going to save the army.”
— Этого я не могу рассудить, — холодно сказал князь Андрей, а подумал: «еду для того, чтобы спасти армию».
“My dear fellow, you are a hero!” said Bilíbin.
— Mon cher, vous êtes un héros, — сказал Билибин.