That same night, having taken leave of the Minister of War, Bolkónski set off to rejoin the army, not knowing where he would find it and fearing to be captured by the French on the way to Krems.
В ту же ночь, откланявшись военному министру, Болконский ехал к армии, сам не зная, где он найдет ее, и опасаясь по дороге к Кремсу быть перехваченным французами.
In Brünn everybody attached to the court was packing up, and the heavy baggage was already being dispatched to Olmütz. Near Hetzelsdorf Prince Andrew struck the high road along which the Russian army was moving with great haste and in the greatest disorder. The road was so obstructed with carts that it was impossible to get by in a carriage. Prince Andrew took a horse and a Cossack from a Cossack commander, and hungry and weary, making his way past the baggage wagons, rode in search of the commander in chief and of his own luggage. Very sinister reports of the position of the army reached him as he went along, and the appearance of the troops in their disorderly flight confirmed these rumors.
В Брюнне всё придворное население укладывалось, и уже отправлялись тяжести в Ольмюц. Около Эцельсдорфа князь Андрей выехал на дорогу, по которой с величайшею поспешностью и в величайшем беспорядке двигалась русская армия. Дорога была так запружена повозками, что невозможно было ехать в экипаже. Взяв у казачьего начальника лошадь и казака, князь Андрей, голодный и усталый, обгоняя обозы, ехал отыскивать главнокомандующего и свою повозку. Самые зловещие слухи о положении армии доходили до него дорогой, и вид беспорядочно-бегущей армии подтверждал эти слухи.
“Cette armée russe que l’or de l’Angleterre a transportée des extrémités de l’univers, nous allons lui faire éprouver le même sort—(le sort de l’armée d’Ulm).” * He remembered these words in Bonaparte’s address to his army at the beginning of the campaign, and they awoke in him astonishment at the genius of his hero, a feeling of wounded pride, and a hope of glory. “And should there be nothing left but to die?” he thought. “Well, if need be, I shall do it no worse than others.”
«Cette armée russe que l’or de l’Angleterre a transportée des extrémités de l’univers, nous allons lui faire éprouver le même sort (le sort de l’armée d’Ulm)», вспоминал он слова приказа Бонапарта своей армии перед началом кампании, и слова эти одинаково возбуждали в нем удивление к гениальному герою, чувство оскорбленной гордости и надежду славы. «А ежели ничего не остается, кроме как умереть? думал он. Чтò же, коли нужно! Я сделаю это не хуже других».
* “That Russian army which has been brought from the ends of the earth by English gold, we shall cause to share the same fate—(the fate of the army at Ulm).” He looked with disdain at the endless confused mass of detachments, carts, guns, artillery, and again baggage wagons and vehicles of all kinds overtaking one another and blocking the muddy road, three and sometimes four abreast. From all sides, behind and before, as far as ear could reach, there were the rattle of wheels, the creaking of carts and gun carriages, the tramp of horses, the crack of whips, shouts, the urging of horses, and the swearing of soldiers, orderlies, and officers. All along the sides of the road fallen horses were to be seen, some flayed, some not, and broken-down carts beside which solitary soldiers sat waiting for something, and again soldiers straggling from their companies, crowds of whom set off to the neighboring villages, or returned from them dragging sheep, fowls, hay, and bulging sacks. At each ascent or descent of the road the crowds were yet denser and the din of shouting more incessant. Soldiers floundering knee-deep in mud pushed the guns and wagons themselves. Whips cracked, hoofs slipped, traces broke, and lungs were strained with shouting. The officers directing the march rode backward and forward between the carts. Their voices were but feebly heard amid the uproar and one saw by their faces that they despaired of the possibility of checking this disorder.
Князь Андрей с презрением смотрел на эти бесконечные, мешавшиеся команды, повозки, парки, артиллерию и опять повозки, повозки и повозки всех возможных видов, обгонявшие одна другую и в три, в четыре ряда запружавшие грязную дорогу. Со всех сторон, назади и впереди, покуда хватал слух, слышались звуки колес, громыхание кузовов, телег и лафетов, лошадиный топот, удары кнутом, крики понуканий, ругательства солдат, денщиков и офицеров. По краям дороги видны были беспрестанно то павшие ободранные и неободранные лошади, то сломанные повозки, у которых, дожидаясь чего-то, сидели одинокие солдаты, то отделившиеся от команд солдаты, которые толпами направлялись в соседние деревни или тащили из деревень кур, баранов, сено или мешки, чем-то наполненные. На спусках и подъемах толпы делались гуще, и стоял непрерывный стон криков. Солдаты, утопая по колена в грязи, на руках подхватывали орудия и фуры; бились кнуты, скользили копыта, лопались постромки и надрывались криками груди. Офицеры, заведывавшие движением, то вперед, то назад проезжали между обозами. Голоса их были слабо слышны посреди общего гула, и по лицам их видно было, что они отчаивались в возможности остановить этот беспорядок.
“Here is our dear Orthodox Russian army,” thought Bolkónski, recalling Bilíbin’s words.
«Voilà le cher православное воинство» подумал Болконский, вспоминая слова Билибина.
Wishing to find out where the commander in chief was, he rode up to a convoy. Directly opposite to him came a strange one-horse vehicle, evidently rigged up by soldiers out of any available materials and looking like something between a cart, a cabriolet, and a calèche. A soldier was driving, and a woman enveloped in shawls sat behind the apron under the leather hood of the vehicle. Prince Andrew rode up and was just putting his question to a soldier when his attention was diverted by the desperate shrieks of the woman in the vehicle. An officer in charge of transport was beating the soldier who was driving the woman’s vehicle for trying to get ahead of others, and the strokes of his whip fell on the apron of the equipage. The woman screamed piercingly. Seeing Prince Andrew she leaned out from behind the apron and, waving her thin arms from under the woolen shawl, cried:
Желая спросить у кого-нибудь из этих людей, где главнокомандующий, он подъехал к обозу. Прямо против него ехал странный, в одну лошадь, экипаж, видимо, устроенный домашними солдатскими средствами, представлявший середину между телегой, кабриолетом и коляской. В экипаже правил солдат и сидела под кожаным верхом за фартуком женщина, вся обвязанная платками. Князь Андрей подъехал и уже обратился с вопросом к солдату, когда его внимание обратили отчаянные крики женщины, сидевшей в кибиточке. Офицер, заведывавший обозом, бил солдата, сидевшего кучером в этой колясочке, за то, что он хотел объехать других, и плеть попадала по фартуку экипажа. Женщина пронзительно кричала. Увидав князя Андрея, она высунулась из-под фартука и, махая худыми руками, выскочившими из-под коврового платка, кричала:
“Mr. Aide-de-camp! Mr. Aide-de-camp!... For heaven’s sake... Protect me! What will become of us? I am the wife of the doctor of the Seventh Chasseurs.... They won’t let us pass, we are left behind and have lost our people...”
— Адъютант! Господин адъютант!.. Ради Бога... защитите... Чтò ж это будет?.. Я лекарская жена 7-го егерского... не пускают; мы отстали, своих потеряли...
“I’ll flatten you into a pancake!” shouted the angry officer to the soldier. “Turn back with your slut!”
— В лепешку расшибу, заворачивай! — кричал озлобленный офицер на солдата, — заворачивай назад со шлюхой своею.
“Mr. Aide-de-camp! Help me!... What does it all mean?” screamed the doctor’s wife.
— Господин адъютант, защитите. Чтò ж это? — кричала лекарша.
“Kindly let this cart pass. Don’t you see it’s a woman?” said Prince Andrew riding up to the officer.
— Извольте пропустить эту повозку. Разве вы не видите, что это женщина? — сказал князь Андрей, подъезжая к офицеру.
The officer glanced at him, and without replying turned again to the soldier. “I’ll teach you to push on!... Back!”
Офицер взглянул на него и, не отвечая, поворотился опять к солдату: — Я те объеду... Назад!...
“Let them pass, I tell you!” repeated Prince Andrew, compressing his lips.
— Пропустите, я вам говорю, — опять повторил, поджимая губы, князь Андрей.
“And who are you?” cried the officer, turning on him with tipsy rage, “who are you? Are you in command here? Eh? I am commander here, not you! Go back or I’ll flatten you into a pancake,” repeated he. This expression evidently pleased him.
— А ты кто такой? — вдруг с пьяным бешенством обратился к нему офицер. — Ты кто такой? Ты (он особенно упирал на ты) начальник, что ль? Здесь я начальник, а не ты. Ты, назад, — повторил он, — в лепешку расшибу. Это выражение, видимо, понравилось офицеру.
“That was a nice snub for the little aide-de-camp,” came a voice from behind.
— Важно отбрил адъютантика, — послышался голос сзади.
Prince Andrew saw that the officer was in that state of senseless, tipsy rage when a man does not know what he is saying. He saw that his championship of the doctor’s wife in her queer trap might expose him to what he dreaded more than anything in the world—to ridicule; but his instinct urged him on. Before the officer finished his sentence Prince Andrew, his face distorted with fury, rode up to him and raised his riding whip.
Князь Андрей видел, что офицер находился в том пьяном припадке беспричинного бешенства, в котором люди не помнят, чтò говорят. Он видел, что его заступничество за лекарскую жену в кибиточке исполнено того, чего он боялся больше всего в мире, того, чтò называется ridicule, но инстинкт его говорил другое. Не успел офицер договорить последних слов, как князь Андрей с изуродованным от бешенства лицом подъехал к нему и поднял нагайку:
“Kind...ly let—them—pass!”
— Из-воль-те про-пус-тить!
The officer flourished his arm and hastily rode away.
Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь.
“It’s all the fault of these fellows on the staff that there’s this disorder,” he muttered. “Do as you like.”
— Всё от этих, от штабных, беспорядок весь, — проворчал он. — Делайте ж, как знаете.
Prince Andrew without lifting his eyes rode hastily away from the doctor’s wife, who was calling him her deliverer, and recalling with a sense of disgust the minutest details of this humiliating scene he galloped on to the village where he was told who the commander in chief was.
Князь Андрей торопливо, не поднимая глаз, отъехал от лекарской жены, называвшей его спасителем, и, с отвращением вспоминая мельчайшие подробности этой унизительной сцены, поскакал дальше к той деревне, где, как ему сказали, находился главнокомандующий.
On reaching the village he dismounted and went to the nearest house, intending to rest if but for a moment, eat something, and try to sort out the stinging and tormenting thoughts that confused his mind. “This is a mob of scoundrels and not an army,” he was thinking as he went up to the window of the first house, when a familiar voice called him by name.
Въехав в деревню, он слез с лошади и пошел к первому дому с намерением отдохнуть хоть на минуту, съесть что-нибудь и привесть в ясность все эти оскорбительные, мучившие его мысли. «Это толпа мерзавцев, а не войско», думал он, подходя к окну первого дома, когда знакомый ему голос назвал его по имени.
He turned round. Nesvítski’s handsome face looked out of the little window. Nesvítski, moving his moist lips as he chewed something, and flourishing his arm, called him to enter.
Он оглянулся. Из маленького окна высовывалось красивое лицо Несвицкого. Несвицкий, пережевывая что-то сочным ртом и махая руками, звал его к себе.
“Bolkónski! Bolkónski!... Don’t you hear? Eh? Come quick...” he shouted.
— Болконский, Болконский! Не слышишь, чтò ли? Иди скорее, — кричал он.
Entering the house, Prince Andrew saw Nesvítski and another adjutant having something to eat. They hastily turned round to him asking if he had any news. On their familiar faces he read agitation and alarm. This was particularly noticeable on Nesvítski’s usually laughing countenance.
Войдя в дом, князь Андрей увидал Несвицкого и еще другого адъютанта, закусывавших что-то. Они поспешно обратились к Болконскому с вопросом, не знает ли он чего нового? На их столь знакомых ему лицах князь Андрей прочел выражение тревоги и беспокойства. Выражение это особенно заметно было на всегда смеющемся лице Несвицкого.
“Where is the commander in chief?” asked Bolkónski.
— Где главнокомандующий? — спросил Болконский.
“Here, in that house,” answered the adjutant.
— Здесь, в том доме, — отвечал адъютант.
“Well, is it true that it’s peace and capitulation?” asked Nesvítski.
— Ну, чтò ж, правда, что мир и капитуляция? — спрашивал Несвицкий.
“I was going to ask you. I know nothing except that it was all I could do to get here.”
— Я у вас спрашиваю. Я ничего не знаю, кроме того, что я насилу добрался до вас.
“And we, my dear boy! It’s terrible! I was wrong to laugh at Mack, we’re getting it still worse,” said Nesvítski. “But sit down and have something to eat.”
— А у нас, брат, чтò! Ужас! Винюсь, брат, над Маком смеялись, а самим еще хуже приходится, — сказал Несвицкий. — Да садись же, поешь чего-нибудь.
“You won’t be able to find either your baggage or anything else now, Prince. And God only knows where your man Peter is,” said the other adjutant.
— Теперь, князь, ни повозок, ничего не найдете, и ваш Петр Бог его знает где, — сказал другой адъютант.
“Where are headquarters?”
— Где ж главная квартира?
“We are to spend the night in Znaim.”
— В Цнайме ночуем.
“Well, I have got all I need into packs for two horses,” said Nesvítski. “They’ve made up splendid packs for me—fit to cross the Bohemian mountains with. It’s a bad lookout, old fellow! But what’s the matter with you? You must be ill to shiver like that,” he added, noticing that Prince Andrew winced as at an electric shock.
— А я так перевьючил себе всё, чтò мне нужно, на двух лошадей, — сказал Несвицкий, — и вьюки отличные мне сделали. Хоть через Богемские горы удирать. Плохо, брат. Да чтò ты, верно нездоров, что так вздрагиваешь? — спросил Hесвицкий, заметив, как князя Андрея дернуло, будто от прикосновения к лейденской банке.
“It’s nothing,” replied Prince Andrew.
— Ничего, — отвечал князь Андрей.
He had just remembered his recent encounter with the doctor’s wife and the convoy officer.
Он вспомнил в эту минуту о недавнем столкновении с лекарскою женой и фурштатским офицером.
“What is the commander in chief doing here?” he asked.
— Чтò главнокомандующий здесь делает? — спросил он.
“I can’t make out at all,” said Nesvítski.
— Ничего не понимаю, — сказал Несвицкий.
“Well, all I can make out is that everything is abominable, abominable, quite abominable!” said Prince Andrew, and he went off to the house where the commander in chief was.
— Я одно понимаю, что всё мерзко, мерзко и мерзко, — сказал князь Андрей и пошел в дом, где стоял главнокомандующий.
Passing by Kutúzov’s carriage and the exhausted saddle horses of his suite, with their Cossacks who were talking loudly together, Prince Andrew entered the passage. Kutúzov himself, he was told, was in the house with Prince Bagratión and Weyrother. Weyrother was the Austrian general who had succeeded Schmidt. In the passage little Kozlóvski was squatting on his heels in front of a clerk. The clerk, with cuffs turned up, was hastily writing at a tub turned bottom upwards. Kozlóvski’s face looked worn—he too had evidently not slept all night. He glanced at Prince Andrew and did not even nod to him.
Пройдя мимо экипажа Кутузова, верховых замученных лошадей свиты и казаков, громко говоривших между собою, князь Андрей вошел в сени. Сам Кутузов, как сказали князю Андрею, находился в избе с князем Багратионом и Вейротером. Вейротер был австрийский генерал, заменивший убитого Шмита. В сенях маленький Козловский сидел на корточках перед писарем. Писарь на перевернутой кадушке, заворотив обшлага мундира, поспешно писал. Лицо Козловского было измученное — он, видно, тоже не спал ночь. Он взглянул на князя Андрея и даже не кивнул ему головой.
“Second line... have you written it?” he continued dictating to the clerk. “The Kiev Grenadiers, Podolian...”
— Вторая линия... Написал? —продолжал он, диктуя писарю, — Киевский гренадерский, Подольский...
“One can’t write so fast, your honor,” said the clerk, glancing angrily and disrespectfully at Kozlóvski.
— Не поспеешь, ваше высокоблагородие, — отвечал писарь непочтительно и сердито, оглядываясь на Козловского.
Through the door came the sounds of Kutúzov’s voice, excited and dissatisfied, interrupted by another, an unfamiliar voice. From the sound of these voices, the inattentive way Kozlóvski looked at him, the disrespectful manner of the exhausted clerk, the fact that the clerk and Kozlóvski were squatting on the floor by a tub so near to the commander in chief, and from the noisy laughter of the Cossacks holding the horses near the window, Prince Andrew felt that something important and disastrous was about to happen.
Из-за двери слышен был в это время оживленно-недовольный голос Кутузова, перебиваемый другим, незнакомым голосом. По звуку этих голосов, по невниманию, с которым взглянул на него Козловский, по непочтительности измученного писаря, по тому, что писарь и Козловский сидели так близко от главнокомандующего на полу около кадушки, и по тому, что казаки, державшие лошадей, смеялись громко под окном дома, — по всему этому князь Андрей чувствовал, что должно было случиться что-нибудь важное и несчастливое.
He turned to Kozlóvski with urgent questions.
Князь Андрей настоятельно обратился к Козловскому с вопросами.
“Immediately, Prince,” said Kozlóvski. “Dispositions for Bagratión.”
— Сейчас, князь, — сказал Козловский. — Диспозиция Багратиону.
“What about capitulation?”
— А капитуляция?
“Nothing of the sort. Orders are issued for a battle.”
— Никакой нет; сделаны распоряжения к сражению.
Prince Andrew moved toward the door from whence voices were heard. Just as he was going to open it the sounds ceased, the door opened, and Kutúzov with his eagle nose and puffy face appeared in the doorway. Prince Andrew stood right in front of Kutúzov but the expression of the commander in chief’s one sound eye showed him to be so preoccupied with thoughts and anxieties as to be oblivious of his presence. He looked straight at his adjutant’s face without recognizing him.
Князь Андрей направился к двери, из-за которой слышны были голоса. Но в то время, как он хотел отворить дверь, голоса в комнате замолкли, дверь сама отворилась, и Кутузов, с своим орлиным носом на пухлом лице, показался на пороге. Князь Андрей стоял прямо против Кутузова; но по выражению единственного зрячего глаза главнокомандующего видно было, что мысль и забота так сильно занимали его, что как будто застилали ему зрение. Он прямо смотрел на лицо своего адъютанта и не узнавал его.
“Well, have you finished?” said he to Kozlóvski.
— Ну, чтò, кончил? — обратился он к Козловскому.
“One moment, your excellency.”
— Сию секунду, ваше высокопревосходительство.
Bagratión, a gaunt middle-aged man of medium height with a firm, impassive face of Oriental type, came out after the commander in chief.
Багратион, невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек, вышел за главнокомандующим.
“I have the honor to present myself,” repeated Prince Andrew rather loudly, handing Kutúzov an envelope.
— Честь имею явиться, — повторил довольно громко князь Андрей, подавая конверт.
“Ah, from Vienna? Very good. Later, later!”
— А, из Вены? Хорошо. После, после!
Kutúzov went out into the porch with Bagratión.
Кутузов вышел с Багратионом на крыльцо.
“Well, good-by, Prince,” said he to Bagratión. “My blessing, and may Christ be with you in your great endeavor!”
— Ну, князь, прощай, — сказал он Багратиону. — Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг.
His face suddenly softened and tears came into his eyes. With his left hand he drew Bagratión toward him, and with his right, on which he wore a ring, he made the sign of the cross over him with a gesture evidently habitual, offering his puffy cheek, but Bagratión kissed him on the neck instead.
Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукой Багратиона, а правою, на которой было кольцо, видимо-привычным жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею.
“Christ be with you!” Kutúzov repeated and went toward his carriage. “Get in with me,” said he to Bolkónski.
— Христос с тобой! — повторил Кутузов и подошел к коляске. — Садись со мной, — сказал он Болконскому.
“Your excellency, I should like to be of use here. Allow me to remain with Prince Bagratión’s detachment.”
— Ваше высокопревосходительство, я желал бы быть полезен здесь. Позвольте мне остаться в отряде князя Багратиона.
“Get in,” said Kutúzov, and noticing that Bolkónski still delayed, he added: “I need good officers myself, need them myself!”
— Садись, — сказал Кутузов и, заметив, что Болконский медлит, — мне хорошие офицеры самому нужны, самому нужны.
They got into the carriage and drove for a few minutes in silence.
Они сели в коляску и молча проехали несколько минут.
“There is still much, much before us,” he said, as if with an old man’s penetration he understood all that was passing in Bolkónski’s mind. “If a tenth part of his detachment returns I shall thank God,” he added as if speaking to himself.
— Еще впереди много, много всего будет, — сказал он со старческим выражением проницательности, как будто поняв всё, чтò делалось в душе Болконского. — Ежели из отряда его придет завтра одна десятая часть, я буду Бога благодарить, — прибавил Кутузов, как бы говоря сам с собой.
Prince Andrew glanced at Kutúzov’s face only a foot distant from him and involuntarily noticed the carefully washed seams of the scar near his temple, where an Ismail bullet had pierced his skull, and the empty eye socket. “Yes, he has a right to speak so calmly of those men’s death,” thought Bolkónski.
Князь Андрей взглянул на Кутузова, и ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него, чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову, и его вытекший глаз. «Да, он имеет право так спокойно говорить о погибели этих людей!» подумал Болконский.
“That is why I beg to be sent to that detachment,” he said.
— От этого я и прошу отправить меня в этот отряд, — сказал он.
Kutúzov did not reply. He seemed to have forgotten what he had been saying, and sat plunged in thought. Five minutes later, gently swaying on the soft springs of the carriage, he turned to Prince Andrew. There was not a trace of agitation on his face. With delicate irony he questioned Prince Andrew about the details of his interview with the Emperor, about the remarks he had heard at court concerning the Krems affair, and about some ladies they both knew.
Кутузов не ответил. Он, казалось, уж забыл о том, чтò было сказано им, и сидел задумавшись. Через пять минут, плавно раскачиваясь на мягких рессорах коляски, Кутузов обратился к князю Андрею. На лице его не было и следа волнения. Он с тонкою насмешливостью расспрашивал князя Андрея о подробностях его свидания с императором, об отзывах, слышанных при дворе о кремском деле, и о некоторых общих знакомых женщинах.