From the time the law of Copernicus was discovered and proved, the mere recognition of the fact that it was not the sun but the earth that moves sufficed to destroy the whole cosmography of the ancients. By disproving that law it might have been possible to retain the old conception of the movements of the bodies, but without disproving it, it would seem impossible to continue studying the Ptolemaic worlds. But even after the discovery of the law of Copernicus the Ptolemaic worlds were still studied for a long time.
С тех пор как найдена и доказана система Коперника, одно признание того, что движется не солнце, а земля, уничтожило всю космографию древних. Можно было, опровергнув систему, удержать старое воззрение на движения тел, но не опровергнув его, нельзя было, казалось, продолжать изучение Птоломеевых миров. Но и после открытия Коперника, Птоломеевы миры еще долго продолжали изучаться.
From the time the first person said and proved that the number of births or of crimes is subject to mathematical laws, and that this or that mode of government is determined by certain geographical and economic conditions, and that certain relations of population to soil produce migrations of peoples, the foundations on which history had been built were destroyed in their essence.
С тех пор как сказано и доказано, что количество рождений или преступлений подчиняется математическим законам, и что известные географические и политико-экономические условия определяют тот или другой образ правления, что известные отношения населения к земле производят движения народа, с тех пор уничтожились в сущности своей те основания, на которых строилась история.
By refuting these new laws the former view of history might have been retained; but without refuting them it would seem impossible to continue studying historic events as the results of man’s free will. For if a certain mode of government was established or certain migrations of peoples took place in consequence of such and such geographic, ethnographic, or economic conditions, then the free will of those individuals who appear to us to have established that mode of government or occasioned the migrations can no longer be regarded as the cause.
Можно было, опровергнув новые законы, удержать прежнее воззрение на историю, но, не опровергнув их, нельзя было, казалось, продолжать изучать исторические события, как произведение свободной воли людей. Ибо если такой-то образ правления установился, или такое-то движение народа совершилось вследствие таких-то географических, этнографических или экономических условий, то воля тех людей, которые представляются нам установившими образ правления, или возбудившими движение народа, уже не может быть рассматриваема как причина.
And yet the former history continues to be studied side by side with the laws of statistics, geography, political economy, comparative philology, and geology, which directly contradict its assumptions.
А между тем прежняя история продолжает изучаться наравне с законами статистики, географии, политической экономии, сравнительной филологии и геологии, прямо противоречащими ее положениям.
The struggle between the old views and the new was long and stubbornly fought out in physical philosophy. Theology stood on guard for the old views and accused the new of violating revelation. But when truth conquered, theology established itself just as firmly on the new foundation.
Долго и упорно шла в физической философии борьба между старым и новым взглядом. Богословие стояло на страже за старый взгляд и обвиняло новый в разрушении откровения. Но когда истина победила, богословие построилось так же твердо на новой почве.
Just as prolonged and stubborn is the struggle now proceeding between the old and the new conception of history, and theology in the same way stands on guard for the old view, and accuses the new view of subverting revelation.
Так же долго и упорно идет борьба в настоящее время между старым и новым воззрением на историю и точно так же богословие стоит на страже за старый взгляд и обвиняет новый в разрушении откровения.
In the one case as in the other, on both sides the struggle provokes passion and stifles truth. On the one hand there is fear and regret for the loss of the whole edifice constructed through the ages, on the other is the passion for destruction.
Как в том, так и в другом случае с обеих сторон борьба вызывает страсти и заглушает истину. С одной стороны является страх и жалость за всё, веками воздвигнутое, здание; с другой страсть к разрушению.
To the men who fought against the rising truths of physical philosophy, it seemed that if they admitted that truth it would destroy faith in God, in the creation of the firmament, and in the miracle of Joshua the son of Nun. To the defenders of the laws of Copernicus and Newton, to Voltaire for example, it seemed that the laws of astronomy destroyed religion, and he utilized the law of gravitation as a weapon against religion.
Людям, боровшимся с возникавшею истиной физической философии, казалось, что, признай они эту истину, — разрушается вера в Бога, в сотворение тверди, в чудо Иисуса Навина. Защитникам законов Коперника и Ньютона, Вольтеру, например, казалось, что законы астрономии разрушают религию, и он, как орудие против религии, употреблял законы тяготения.
Just so it now seems as if we have only to admit the law of inevitability, to destroy the conception of the soul, of good and evil, and all the institutions of state and church that have been built up on those conceptions.
Точно так же теперь кажется, стòит только признать закон необходимости, и разрушатся понятие о душе, о добре и зле и все воздвигнутые на этом понятии государственные и церковные учреждения.
So too, like Voltaire in his time, uninvited defenders of the law of inevitability today use that law as a weapon against religion, though the law of inevitability in history, like the law of Copernicus in astronomy, far from destroying, even strengthens the foundation on which the institutions of state and church are erected.
Точно так же теперь, как Вольтер в свое время, непризванные защитники закона необходимости употребляют закон необходимости, как орудие против религии; тогда как, точно так же, как и закон Коперника в астрономии, — закон необходимости в истории не только не уничтожает, но даже утверждает ту почву, на которой строятся государственные и церковные учреждения.
As in the question of astronomy then, so in the question of history now, the whole difference of opinion is based on the recognition or nonrecognition of something absolute, serving as the measure of visible phenomena. In astronomy it was the immovability of the earth, in history it is the independence of personality—free will.
Как в вопросе астрономии тогда, как и теперь в вопросе истории, всё различие воззрения основано на признании или непризнании абсолютной единицы, служащей мерилом видимых явлений. В астрономии это была неподвижность земли; в истории, — это независимость личности — свобода.
As with astronomy the difficulty of recognizing the motion of the earth lay in abandoning the immediate sensation of the earth’s fixity and of the motion of the planets, so in history the difficulty of recognizing the subjection of personality to the laws of space, time, and cause lies in renouncing the direct feeling of the independence of one’s own personality. But as in astronomy the new view said: “It is true that we do not feel the movement of the earth, but by admitting its immobility we arrive at absurdity, while by admitting its motion (which we do not feel) we arrive at laws,” so also in history the new view says: “It is true that we are not conscious of our dependence, but by admitting our free will we arrive at absurdity, while by admitting our dependence on the external world, on time, and on cause, we arrive at laws.”
Как для астрономии трудность признания движения земли состояла в том, чтобы отказаться от непосредственного чувства неподвижности земли и такого же чувства движения планет, так и для истории трудность признания подчиненности личности законам пространства, времени и причин состоит в том, чтобы отказаться от непосредственного чувства независимости своей личности. Но, как в астрономии новое воззрение говорило: «правда, мы не чувствуем движения земли, но, допустив ее неподвижность, мы приходим к бессмыслице; допустив же движение, которого мы не чувствуем, мы приходим к законам», так и в истории новое воззрение говорит: «правда, мы не чувствуем нашей зависимости, но, допустив нашу свободу, мы приходим к бессмыслице; допустив же свою зависимость от внешнего мира, времени и причин, приходим к законам».
In the first case it was necessary to renounce the consciousness of an unreal immobility in space and to recognize a motion we did not feel; in the present case it is similarly necessary to renounce a freedom that does not exist, and to recognize a dependence of which we are not conscious.
В первом случае надо было отказаться от сознания неподвижности в пространстве и признать неощущаемое нами движение; в настоящем случае, точно так же необходимо отказаться от сознаваемой свободы и признать неощущаемую нами зависимость. Конец.