The wind had fallen and black clouds, merging with the powder smoke, hung low over the field of battle on the horizon. It was growing dark and the glow of two conflagrations was the more conspicuous. The cannonade was dying down, but the rattle of musketry behind and on the right sounded oftener and nearer. As soon as Túshin with his guns, continually driving round or coming upon wounded men, was out of range of fire and had descended into the dip, he was met by some of the staff, among them the staff officer and Zherkóv, who had been twice sent to Túshin’s battery but had never reached it. Interrupting one another, they all gave, and transmitted, orders as to how to proceed, reprimanding and reproaching him. Túshin gave no orders, and, silently—fearing to speak because at every word he felt ready to weep without knowing why—rode behind on his artillery nag. Though the orders were to abandon the wounded, many of them dragged themselves after troops and begged for seats on the gun carriages. The jaunty infantry officer who just before the battle had rushed out of Túshin’s wattle shed was laid, with a bullet in his stomach, on “Matvévna’s” carriage. At the foot of the hill, a pale hussar cadet, supporting one hand with the other, came up to Túshin and asked for a seat.
Ветер стих, черные тучи низко нависли над местом сражения, сливаясь на горизонте с пороховым дымом. Становилось темно, и тем яснее обозначалось в двух местах зарево пожаров. Канонада стала слабее, но трескотня ружей сзади справа слышалась еще чаще и ближе. Как только Тушин с своими орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из-под огня и спустился в овраг, его встретило начальство и адъютанты, в числе которых были и штаб-офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина. Все они, перебивая один другого, отдавали и передавали приказания, как и куда итти, и делали ему упреки и замечания. Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать, ехал сзади на своей артиллерийской кляче. Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия. Тот самый молодцоватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был, с пулей в животе, положен на лафет Матвевны. Под горой бледный гусарский юнкер, одною рукой поддерживая другую, подошел к Тушину и попросился сесть.
“Captain, for God’s sake! I’ve hurt my arm,” he said timidly. “For God’s sake... I can’t walk. For God’s sake!”
— Капитан, ради Бога, я контужен в руку, — сказал он робко. — Ради Бога, я не могу итти. Ради Бога!
It was plain that this cadet had already repeatedly asked for a lift and been refused. He asked in a hesitating, piteous voice.
Видно было, что юнкер этот уже не раз просился где-нибудь сесть и везде получал отказы. Он просил нерешительным и жалким голосом.
“Tell them to give me a seat, for God’s sake!”
— Прикажите посадить, ради Бога.
“Give him a seat,” said Túshin. “Lay a cloak for him to sit on, lad,” he said, addressing his favorite soldier. “And where is the wounded officer?”
— Посадите, посадите, — сказал Тушин. — Подложи шинель, ты, дядя, — обратился он к своему любимому солдату. — А где офицер раненый?
“He has been set down. He died,” replied someone.
— Сложили, кончился, — ответил кто-то.
“Help him up. Sit down, dear fellow, sit down! Spread out the cloak, Antónov.”
— Посадите. Садитесь, милый, садитесь. Подстели шинель, Антонов.
The cadet was Rostóv. With one hand he supported the other; he was pale and his jaw trembled, shivering feverishly. He was placed on “Matvévna,” the gun from which they had removed the dead officer. The cloak they spread under him was wet with blood which stained his breeches and arm.
Юнкер был Ростов. Он держал одною рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мертвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова.
“What, are you wounded, my lad?” said Túshin, approaching the gun on which Rostóv sat.
— Чтò, вы ранены, голубчик? — сказал Тушин, подходя к орудию, на котором сидел Ростов.
“No, it’s a sprain.”
— Нет, контужен.
“Then what is this blood on the gun carriage?” inquired Túshin.
— Отчего же кровь-то на станине? — спросил Тушин.
“It was the officer, your honor, stained it,” answered the artilleryman, wiping away the blood with his coat sleeve, as if apologizing for the state of his gun.
— Это офицер, ваше благородие, окровянил, — отвечал солдат-артиллерист, обтирая кровь рукавом шинели и как будто извиняясь за нечистоту, в которой находилось орудие.
It was all that they could do to get the guns up the rise aided by the infantry, and having reached the village of Gruntersdorf they halted. It had grown so dark that one could not distinguish the uniforms ten paces off, and the firing had begun to subside. Suddenly, near by on the right, shouting and firing were again heard. Flashes of shot gleamed in the darkness. This was the last French attack and was met by soldiers who had sheltered in the village houses. They all rushed out of the village again, but Túshin’s guns could not move, and the artillerymen, Túshin, and the cadet exchanged silent glances as they awaited their fate. The firing died down and soldiers, talking eagerly, streamed out of a side street.
Насилу, с помощью пехоты, вывезли орудия в гору, и достигши деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало уже так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались опять крики и пальба. От выстрелов уже блестело в темноте. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в домы деревни. Опять всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер, молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживленные говором солдаты.
“Not hurt, Petróv?” asked one.
— Цел, Петров? — спрашивал один.
“We’ve given it ‘em hot, mate! They won’t make another push now,” said another.
— Задали, брат, жару. Теперь не сунутся, — говорил другой.
“You couldn’t see a thing. How they shot at their own fellows! Nothing could be seen. Pitch-dark, brother! Isn’t there something to drink?”
— Ничего не видать. Как они в своих-то зажарили! Не видать; темь, братцы. Нет ли напиться?
The French had been repulsed for the last time. And again and again in the complete darkness Túshin’s guns moved forward, surrounded by the humming infantry as by a frame.
Французы последний раз были отбиты. И опять, в совершенном мраке, орудия Тушина, как рамой окруженные гудевшею пехотой, двинулись куда-то вперед.
In the darkness, it seemed as though a gloomy unseen river was flowing always in one direction, humming with whispers and talk and the sound of hoofs and wheels. Amid the general rumble, the groans and voices of the wounded were more distinctly heard than any other sound in the darkness of the night. The gloom that enveloped the army was filled with their groans, which seemed to melt into one with the darkness of the night. After a while the moving mass became agitated, someone rode past on a white horse followed by his suite, and said something in passing: “What did he say? Where to, now? Halt, is it? Did he thank us?” came eager questions from all sides. The whole moving mass began pressing closer together and a report spread that they were ordered to halt: evidently those in front had halted. All remained where they were in the middle of the muddy road.
В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шопотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из-за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи — это было одно и то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто-то проехал со свитой на белой лошади и что-то сказал, проезжая. — Чтò сказал? Куда теперь? Стоять, что ль? Благодарил что ли? — послышались жадные расспросы со всех сторон, и вся движущаяся масса стала напирать сама на себя (видно передние остановились), и пронесся слух, что велено остановиться. Все остановились, как шли, на середине грязной дороги.
Fires were lighted and the talk became more audible. Captain Túshin, having given orders to his company, sent a soldier to find a dressing station or a doctor for the cadet, and sat down by a bonfire the soldiers had kindled on the road. Rostóv, too, dragged himself to the fire. From pain, cold, and damp, a feverish shivering shook his whole body. Drowsiness was irresistibly mastering him, but he kept awake by an excruciating pain in his arm, for which he could find no satisfactory position. He kept closing his eyes and then again looking at the fire, which seemed to him dazzlingly red, and at the feeble, round-shouldered figure of Túshin who was sitting cross-legged like a Turk beside him. Túshin’s large, kind, intelligent eyes were fixed with sympathy and commiseration on Rostóv, who saw that Túshin with his whole heart wished to help him but could not.
Засветились огни, и слышнее стал говор. Капитан Тушин, распорядившись по роте, послал одного из солдат отыскивать перевязочный пункт или лекаря для юнкера и сел у огня, разложенного на дороге солдатами. Ростов перетащился тоже к огню. Лихорадочная дрожь от боли, холода и сырости трясла все его тело. Сон непреодолимо клонил его, но он не мог заснуть от мучительной боли в нывшей и не находившей положения руке. Он то закрывал глаза, то взглядывал на огонь, казавшийся ему горячо-красным, то на сутуловатую слабую фигуру Тушина, по-турецки сидевшего подле него. Большие добрые и умные глаза Тушина с сочувствием и состраданием устремлялись на него. Он видел, что Тушин всею душой хотел и ничем не мог помочь ему.
From all sides were heard the footsteps and talk of the infantry, who were walking, driving past, and settling down all around. The sound of voices, the tramping feet, the horses’ hoofs moving in mud, the crackling of wood fires near and afar, merged into one tremulous rumble.
Со всех сторон слышны были шаги и говор проходивших, проезжавших и кругом размещавшейся пехоты. Звуки голосов, шагов и переставляемых в грязи лошадиных копыт, ближний и дальний треск дров сливались в один колеблющийся гул.
It was no longer, as before, a dark, unseen river flowing through the gloom, but a dark sea swelling and gradually subsiding after a storm. Rostóv looked at and listened listlessly to what passed before and around him. An infantryman came to the fire, squatted on his heels, held his hands to the blaze, and turned away his face.
Теперь уже не текла, как прежде, во мраке невидимая река, а будто после бури укладывалось и трепетало мрачное море. Ростов бессмысленно смотрел и слушал, чтò происходило перед ним и вокруг него. Пехотный солдат подошел к костру, присел на корточки, всунул руки в огонь и отвернул лицо.
“You don’t mind your honor?” he asked Túshin. “I’ve lost my company, your honor. I don’t know where... such bad luck!”
— Ничего, ваше благородие? — сказал он, вопросительно обращаясь к Тушину. — Вот отбился от роты, ваше благородие; сам не знаю, где. Беда!
With the soldier, an infantry officer with a bandaged cheek came up to the bonfire, and addressing Túshin asked him to have the guns moved a trifle to let a wagon go past. After he had gone, two soldiers rushed to the campfire. They were quarreling and fighting desperately, each trying to snatch from the other a boot they were both holding on to.
Вместе с солдатом подошел к костру пехотный офицер с подвязанною щекой и, обращаясь к Тушину, просил приказать подвинуть крошечку орудия, чтобы провезти повозку. За ротным командиром набежали на костер два солдата. Они отчаянно ругались и дрались, выдергивая друг у друга какой-то сапог.
“You picked it up?... I dare say! You’re very smart!” one of them shouted hoarsely.
— Как же, ты поднял! Ишь, ловок! — кричал один хриплым голосом.
Then a thin, pale soldier, his neck bandaged with a bloodstained leg band, came up and in angry tones asked the artillerymen for water.
Потом подошел худой, бледный солдат с шеей, обвязанной окровавленною подверткой, и сердитым голосом требовал воды у артиллеристов.
“Must one die like a dog?” said he.
— Чтò ж, умирать, чтò ли, как собаке? — говорил он.
Túshin told them to give the man some water. Then a cheerful soldier ran up, begging a little fire for the infantry.
Тушин велел дать ему воды. Потом подбежал веселый солдат, прося огоньку в пехоту.
“A nice little hot torch for the infantry! Good luck to you, fellow countrymen. Thanks for the fire—we’ll return it with interest,” said he, carrying away into the darkness a glowing stick.
— Огоньку горяченького в пехоту! Счастливо оставаться, землячки, благодарим за огонек, мы назад с процентой отдадим, — говорил он, унося куда-то в темноту краснеющуюся головешку.
Next came four soldiers, carrying something heavy on a cloak, and passed by the fire. One of them stumbled.
За этим солдатом четыре солдата, неся что-то тяжелое на шинели, прошли мимо костра. Один из них споткнулся.
“Who the devil has put the logs on the road?” snarled he.
— Ишь, черти, на дороге дрова положили, —проворчал он.
“He’s dead—why carry him?” said another.
— Кончился, что ж его носить? — сказал один из них.
And they disappeared into the darkness with their load.
И они скрылись во мраке с своею ношей.
“Still aching?” Túshin asked Rostóv in a whisper.
— Чтò? болит? — спросил Тушин шопотом у Ростова.
“Your honor, you’re wanted by the general. He is in the hut here,” said a gunner, coming up to Túshin.
— Ваше благородие, к генералу. Здесь в избе стоят, — сказал фейерверкер, подходя к Тушину.
“Coming, friend.”
— Сейчас, голубчик.
Túshin rose and, buttoning his greatcoat and pulling it straight, walked away from the fire.
Тушин встал и, застегивая шинель и оправляясь, отошел от костра...
Not far from the artillery campfire, in a hut that had been prepared for him, Prince Bagratión sat at dinner, talking with some commanding officers who had gathered at his quarters. The little old man with the half-closed eyes was there greedily gnawing a mutton bone, and the general who had served blamelessly for twenty-two years, flushed by a glass of vodka and the dinner; and the staff officer with the signet ring, and Zherkóv, uneasily glancing at them all, and Prince Andrew, pale, with compressed lips and feverishly glittering eyes.
Недалеко от костра артиллеристов, в приготовленной для него избе, сидел князь Багратион за обедом, разговаривая с некоторыми начальниками частей, собравшимися у него. Тут был старичок с полузакрытыми глазами, жадно обгладывавший баранью кость, и двадцатидвухлетний безупречный генерал, раскрасневшийся от рюмки водки и обеда, и штаб-офицер с именным перстнем, и Жерков, беспокойно оглядывавший всех, и князь Андрей, бледный, с поджатыми губами и лихорадочно блестящими глазами.
In a corner of the hut stood a standard captured from the French, and the accountant with the naïve face was feeling its texture, shaking his head in perplexity—perhaps because the banner really interested him, perhaps because it was hard for him, hungry as he was, to look on at a dinner where there was no place for him. In the next hut there was a French colonel who had been taken prisoner by our dragoons. Our officers were flocking in to look at him. Prince Bagratión was thanking the individual commanders and inquiring into details of the action and our losses. The general whose regiment had been inspected at Braunau was informing the prince that as soon as the action began he had withdrawn from the wood, mustered the men who were woodcutting, and, allowing the French to pass him, had made a bayonet charge with two battalions and had broken up the French troops.
В избе стояло прислоненное в углу взятое французское знамя, и аудитор с наивным лицом щупал ткань знамени и, недоумевая, покачивал головой, может быть оттого, что его и в самом деле интересовал вид знамени, а может быть, и оттого, что ему тяжело было голодному смотреть на обед, за которым ему не достало прибора. В соседней избе находился взятый в плен драгунами французский полковник. Около него толпились, рассматривая его, наши офицеры. Князь Багратион благодарил отдельных начальников и расспрашивал о подробностях дела и о потерях. Полковой командир, представлявшийся под Браунау, докладывал князю, что, как только началось дело, он отступил из леса, собрал дроворубов и, пропустив их мимо себя, с двумя батальонами ударил в штыки и опрокинул французов.
“When I saw, your excellency, that their first battalion was disorganized, I stopped in the road and thought: ‘I’ll let them come on and will meet them with the fire of the whole battalion’—and that’s what I did.”
— Как я увидал, ваше сиятельство, что первый батальон расстроен, я стал на дороге и думаю: «пропущу этих и встречу батальным огнем»; так и сделал.
The general had so wished to do this and was so sorry he had not managed to do it that it seemed to him as if it had really happened. Perhaps it might really have been so? Could one possibly make out amid all that confusion what did or did not happen?
Полковому командиру так хотелось сделать это, так он жалел, что не успел этого сделать, что ему казалось, что всё это точно было. Да, может быть, и в самом деле было? Разве можно было разобрать в этой путанице, чтò было и чего не было?
“By the way, your excellency, I should inform you,” he continued—remembering Dólokhov’s conversation with Kutúzov and his last interview with the gentleman-ranker—“that Private Dólokhov, who was reduced to the ranks, took a French officer prisoner in my presence and particularly distinguished himself.”
— Причем должен заметить, ваше сиятельство, — продолжал он, вспоминая о разговоре Долохова с Кутузовым и о последнем свидании своем с разжалованным, — что рядовой, разжалованный Долохов, на моих глазах взял в плен французского офицера и особенно отличился.
“I saw the Pávlograd hussars attack there, your excellency,” chimed in Zherkóv, looking uneasily around. He had not seen the hussars all that day, but had heard about them from an infantry officer. “They broke up two squares, your excellency.”
— Здесь-то я видел, ваше сиятельство, атаку павлоградцев, — беспокойно оглядываясь, вмешался Жерков, который вовсе не видал в этот день гусар, а только слышал о них от пехотного офицера. — Смяли два каре, ваше сиятельство.
Several of those present smiled at Zherkóv’s words, expecting one of his usual jokes, but noticing that what he was saying redounded to the glory of our arms and of the day’s work, they assumed a serious expression, though many of them knew that what he was saying was a lie devoid of any foundation. Prince Bagratión turned to the old colonel:
На слова Жеркова некоторые улыбнулись, как и всегда ожидая от него шутки; но, заметив, что то, чтò он говорил, клонилось тоже к славе нашего оружия и нынешнего дня, приняли серьезное выражение, хотя многие очень хорошо знали, что то, чтò говорил Жерков, была ложь, ни на чем не основанная. Князь Багратион обратился к старичку-полковнику.
“Gentlemen, I thank you all; all arms have behaved heroically: infantry, cavalry, and artillery. How was it that two guns were abandoned in the center?” he inquired, searching with his eyes for someone. (Prince Bagratión did not ask about the guns on the left flank; he knew that all the guns there had been abandoned at the very beginning of the action.) “I think I sent you?” he added, turning to the staff officer on duty.
— Благодарю всех, господа, все части действовали геройски: пехота, кавалерия и артиллерия. Каким образом в центре оставлены два орудия? — спросил он, ища кого-то глазами. (Князь Багратион не спрашивал про орудия левого фланга; он знал уже, что там в самом начале дела были брошены все пушки.) — Я вас, кажется, просил, — обратился он к дежурному штаб-офицеру.
“One was damaged,” answered the staff officer, “and the other I can’t understand. I was there all the time giving orders and had only just left.... It is true that it was hot there,” he added, modestly.
— Одно было подбито, — отвечал дежурный штаб-офицер, — а другое, я не могу понять; я сам там всё время был и распоряжался и только что отъехал... Жарко было, правда, — прибавил он скромно.
Someone mentioned that Captain Túshin was bivouacking close to the village and had already been sent for.
Кто-то сказал, что капитан Тушин стоит здесь у самой деревни, и что за ним уже послано.
“Oh, but you were there?” said Prince Bagratión, addressing Prince Andrew.
— Да вот вы были, — сказал князь Багратион, обращаясь к князю Андрею.
“Of course, we only just missed one another,” said the staff officer, with a smile to Bolkónski.
— Как же, мы вместе немного не съехались, — сказал дежурный штаб-офицер, приятно улыбаясь Болконскому.
“I had not the pleasure of seeing you,” said Prince Andrew, coldly and abruptly. All were silent. Túshin appeared at the threshold and made his way timidly from behind the backs of the generals. As he stepped past the generals in the crowded hut, feeling embarrassed as he always was by the sight of his superiors, he did not notice the staff of the banner and stumbled over it. Several of those present laughed.
— Я не имел удовольствия вас видеть, — холодно и отрывисто сказал князь Андрей. Все помолчали. На пороге показался Тушин, робко пробиравшийся из-за спин генералов. Обходя генералов в тесной избе, сконфуженный, как и всегда, при виде начальства, Тушин не рассмотрел древка знамени и спотыкнулся на него. Несколько голосов засмеялось.
“How was it a gun was abandoned?” asked Bagratión, frowning, not so much at the captain as at those who were laughing, among whom Zherkóv laughed loudest.
— Каким образом орудие оставлено? — спросил Багратион, нахмурившись не столько на капитана, сколько на смеявшихся, в числе которых громче всех слышался голос Жеркова.
Only now, when he was confronted by the stern authorities, did his guilt and the disgrace of having lost two guns and yet remaining alive present themselves to Túshin in all their horror. He had been so excited that he had not thought about it until that moment. The officers’ laughter confused him still more. He stood before Bagratión with his lower jaw trembling and was hardly able to mutter: “I don’t know... your excellency... I had no men... your excellency.”
Тушину теперь только, при виде грозного начальства, во всем ужасе представилась его вина и позор в том, что он, оставшись жив, потерял два орудия. Он так был взволнован, что до сей минуты не успел подумать об этом. Смех офицеров еще больше сбил его с толку. Он стоял перед Багратионом с дрожащею нижнею челюстью и едва проговорил: — Не знаю... ваше сиятельство... людей не было, ваше сиятельство.
“You might have taken some from the covering troops.”
— Вы бы могли из прикрытия взять!
Túshin did not say that there were no covering troops, though that was perfectly true. He was afraid of getting some other officer into trouble, and silently fixed his eyes on Bagratión as a schoolboy who has blundered looks at an examiner.
Что прикрытия не было, этого не сказал Тушин, хотя это была сущая правда. Он боялся подвести этим другого начальника и молча, остановившимися глазами, смотрел прямо в лицо Багратиону, как смотрит сбившийся ученик в глаза экзаменатору.
The silence lasted some time. Prince Bagratión, apparently not wishing to be severe, found nothing to say; the others did not venture to intervene. Prince Andrew looked at Túshin from under his brows and his fingers twitched nervously.
Молчание было довольно продолжительно. Князь Багратион, видимо, не желая быть строгим, не находился, чтò сказать; остальные не смели вмешаться в разговор. Князь Андрей исподлобья смотрел на Тушина, и пальцы его рук нервически двигались.
“Your excellency!” Prince Andrew broke the silence with his abrupt voice, “you were pleased to send me to Captain Túshin’s battery. I went there and found two thirds of the men and horses knocked out, two guns smashed, and no supports at all.”
— Ваше сиятельство, — прервал князь Андрей молчание своим резким голосом, — вы меня изволили послать к батарее капитана Тушина. Я был там и нашел две трети людей и лошадей перебитыми, два орудия исковерканными, и прикрытия никакого.
Prince Bagratión and Túshin looked with equal intentness at Bolkónski, who spoke with suppressed agitation.
Князь Багратион и Тушин одинаково упорно смотрели теперь на сдержанно и взволнованно говорившего Болконского.
“And, if your excellency will allow me to express my opinion,” he continued, “we owe today’s success chiefly to the action of that battery and the heroic endurance of Captain Túshin and his company,” and without awaiting a reply, Prince Andrew rose and left the table.
— И ежели, ваше сиятельство, позволите мне высказать свое мнение, — продолжал он, — то успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой, — сказал князь Андрей и, не ожидая ответа, тотчас же встал и отошел от стола.
Prince Bagratión looked at Túshin, evidently reluctant to show distrust in Bolkónski’s emphatic opinion yet not feeling able fully to credit it, bent his head, and told Túshin that he could go. Prince Andrew went out with him.
Князь Багратион посмотрел на Тушина и, видимо не желая выказать недоверия к резкому суждению Болконского и, вместе с тем, чувствуя себя не в состоянии вполне верить ему, наклонил голову и сказал Тушину, что он может итти. Князь Андрей вышел за ним.
“Thank you; you saved me, my dear fellow!” said Túshin.
— Вот спасибо: выручил, голубчик, — сказал ему Тушин.
Prince Andrew gave him a look, but said nothing and went away. He felt sad and depressed. It was all so strange, so unlike what he had hoped.
Князь Андрей оглянул Тушина и, ничего не сказав, отошел от него. Князю Андрею было грустно и тяжело. Всё это было так странно, так непохоже на то, чего он надеялся. ————
“Who are they? Why are they here? What do they want? And when will all this end?” thought Rostóv, looking at the changing shadows before him. The pain in his arm became more and more intense. Irresistible drowsiness overpowered him, red rings danced before his eyes, and the impression of those voices and faces and a sense of loneliness merged with the physical pain. It was they, these soldiers—wounded and unwounded—it was they who were crushing, weighing down, and twisting the sinews and scorching the flesh of his sprained arm and shoulder. To rid himself of them he closed his eyes.
«Кто они? Зачем они? Чтó им нужно? И когда всё это кончится?» думал Ростов, глядя на переменявшиеся перед ним тени. Боль в руке становилась всё мучительнее. Сон клонил непреодолимо, в глазах прыгали красные круги, и впечатление этих голосов и этих лиц и чувство одиночества сливались с чувством боли. Это они, эти солдаты, раненые и нераненые, — это они-то и давили, и тяготили, и выворачивали жилы, и жгли мясо в его разломанной руке и плече. Чтоб избавиться от них, он закрыл глаза.
For a moment he dozed, but in that short interval innumerable things appeared to him in a dream: his mother and her large white hand, Sónya’s thin little shoulders, Natásha’s eyes and laughter, Denísov with his voice and mustache, and Telyánin and all that affair with Telyánin and Bogdánich. That affair was the same thing as this soldier with the harsh voice, and it was that affair and this soldier that were so agonizingly, incessantly pulling and pressing his arm and always dragging it in one direction. He tried to get away from them, but they would not for an instant let his shoulder move a hair’s breadth. It would not ache—it would be well—if only they did not pull it, but it was impossible to get rid of them.
Он забылся на одну минуту, но в этот короткий промежуток забвения он видел во сне бесчисленное количество предметов: он видел свою мать и ее большую белую руку, видел худенькие плечи Сони, глаза и смех Наташи, и Денисова с его голосом и усами, и Телянина, и всю свою историю с Теляниным и Богданычем. Вся эта история была одно и то же, чтó этот солдат с резким голосом, и эта-то вся история и этот-то солдат так мучительно, неотступно держали, давили и все в одну сторону тянули его руку. Он пытался устраняться от них, но они не отпускали ни на волос, ни на секунду его плечо. Оно бы не болело, оно было бы здорово, ежели б они не тянули его; но нельзя было избавиться от них.
He opened his eyes and looked up. The black canopy of night hung less than a yard above the glow of the charcoal. Flakes of falling snow were fluttering in that light. Túshin had not returned, the doctor had not come. He was alone now, except for a soldier who was sitting naked at the other side of the fire, warming his thin yellow body.
Он открыл глаза и поглядел вверх. Черный полог ночи на аршин висел над светом углей. В этом свете летали порошинки падавшего снега. Тушин не возвращался, лекарь не приходил. Он был один, только какой-то солдатик сидел теперь голый по другую сторону огня и грел свое худое желтое тело.
“Nobody wants me!” thought Rostóv. “There is no one to help me or pity me. Yet I was once at home, strong, happy, and loved.” He sighed and, doing so, groaned involuntarily.
«Никому не нужен я! —думал Ростов. — Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда-то дома, сильный, веселый, любимый». — Он вздохнул и со вздохом невольно застонал.
“Eh, is anything hurting you?” asked the soldier, shaking his shirt out over the fire, and not waiting for an answer he gave a grunt and added: “What a lot of men have been crippled today—frightful!”
— Ай болит чтò? — спросил солдатик, встряхивая свою рубаху над огнем, и, не дожидаясь ответа, крякнув, прибавил: — Мало ли за день народу попортили — страсть!
Rostóv did not listen to the soldier. He looked at the snowflakes fluttering above the fire and remembered a Russian winter at his warm, bright home, his fluffy fur coat, his quickly gliding sleigh, his healthy body, and all the affection and care of his family. “And why did I come here?” he wondered.
Ростов не слушал солдата. Он смотрел на порхавшие над огнем снежинки и вспоминал русскую зиму с теплым, светлым домом, пушистою шубой, быстрыми санями, здоровым телом и со всею любовью и заботою семьи. «И зачем я пошел сюда!» думал он.
Next day the French army did not renew their attack, and the remnant of Bagratión’s detachment was reunited to Kutúzov’s army.
На другой день французы не возобновляли нападения, и остаток Багратионова отряда присоединился к армии Кутузова. ————