Book Three · Chapter I

Prince Vasíli was not a man who deliberately thought out his plans. Still less did he think of injuring anyone for his own advantage. He was merely a man of the world who had got on and to whom getting on had become a habit. Schemes and devices for which he never rightly accounted to himself, but which formed the whole interest of his life, were constantly shaping themselves in his mind, arising from the circumstances and persons he met. Of these plans he had not merely one or two in his head but dozens, some only beginning to form themselves, some approaching achievement, and some in course of disintegration. He did not, for instance, say to himself: “This man now has influence, I must gain his confidence and friendship and through him obtain a special grant.” Nor did he say to himself: “Pierre is a rich man, I must entice him to marry my daughter and lend me the forty thousand rubles I need.” But when he came across a man of position his instinct immediately told him that this man could be useful, and without any premeditation Prince Vasíli took the first opportunity to gain his confidence, flatter him, become intimate with him, and finally make his request.

Князь Василий не обдумывал своих планов. Он еще менее думал сделать людям зло для того, чтобы приобрести выгоду. Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха. У него постоянно, смотря по обстоятельствам, по сближениям с людьми, составлялись различные планы и соображения, в которых он сам не отдавал себе хорошенько отчета, но которые составляли весь интерес его жизни. Не один и не два таких плана и соображения бывало у него в ходу, а десятки, из которых одни только начинали представляться ему, другие достигались, третьи уничтожались. Он не говорил себе, например: «Этот человек теперь в силе, я должен приобрести его доверие и дружбу и через него устроить себе выдачу единовременного пособия», или он не говорил себе: «Вот Пьер богат, я должен заманить его жениться на дочери и занять нужные мне 40 тысяч»; но человек в силе встречался ему, и в ту же минуту инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен, и князь Василий сближался с ним и при первой возможности, без приготовления, по инстинкту, льстил, делался фамильярен, говорил о том, о чем нужно было.

He had Pierre at hand in Moscow and procured for him an appointment as Gentleman of the Bedchamber, which at that time conferred the status of Councilor of State, and insisted on the young man accompanying him to Petersburg and staying at his house. With apparent absent-mindedness, yet with unhesitating assurance that he was doing the right thing, Prince Vasíli did everything to get Pierre to marry his daughter. Had he thought out his plans beforehand he could not have been so natural and shown such unaffected familiarity in intercourse with everybody both above and below him in social standing. Something always drew him toward those richer and more powerful than himself and he had rare skill in seizing the most opportune moment for making use of people.

Пьер был у него под рукою в Москве, и князь Василий устроил для него назначение в камер-юнкеры, чтó тогда равнялось чину статского советника, и настоял на том, чтобы молодой человек с ним вместе ехал в Петербург и остановился в его доме. Как будто рассеянно и вместе с тем с несомненною уверенностью, что так должно быть, князь Василий делал всё, чтó было нужно для того, чтобы женить Пьера на своей дочери. Ежели бы князь Василий обдумывал вперед свои планы, он не мог бы иметь такой естественности в обращении и такой простоты и фамильярности в сношениях со всеми людьми, выше и ниже себя поставленными. Что-то влекло его постоянно к людям сильнее или богаче его, и он одарен был редким искусством ловить именно ту минуту, когда надо и можно было пользоваться людьми.

Pierre, on unexpectedly becoming Count Bezúkhov and a rich man, felt himself after his recent loneliness and freedom from cares so beset and preoccupied that only in bed was he able to be by himself. He had to sign papers, to present himself at government offices, the purpose of which was not clear to him, to question his chief steward, to visit his estate near Moscow, and to receive many people who formerly did not even wish to know of his existence but would now have been offended and grieved had he chosen not to see them. These different people—businessmen, relations, and acquaintances alike—were all disposed to treat the young heir in the most friendly and flattering manner: they were all evidently firmly convinced of Pierre’s noble qualities. He was always hearing such words as: “With your remarkable kindness,” or, “With your excellent heart,” “You are yourself so honorable, Count,” or, “Were he as clever as you,” and so on, till he began sincerely to believe in his own exceptional kindness and extraordinary intelligence, the more so as in the depth of his heart it had always seemed to him that he really was very kind and intelligent. Even people who had formerly been spiteful toward him and evidently unfriendly now became gentle and affectionate. The angry eldest princess, with the long waist and hair plastered down like a doll’s, had come into Pierre’s room after the funeral. With drooping eyes and frequent blushes she told him she was very sorry about their past misunderstandings and did not now feel she had a right to ask him for anything, except only for permission, after the blow she had received, to remain for a few weeks longer in the house she so loved and where she had sacrificed so much. She could not refrain from weeping at these words. Touched that this statuesque princess could so change, Pierre took her hand and begged her forgiveness, without knowing what for. From that day the eldest princess quite changed toward Pierre and began knitting a striped scarf for him.

Пьер, сделавшись неожиданно богачем и графом Безуховым, после недавнего одиночества и беззаботности, почувствовал себя до такой степени окруженным, занятым, что ему только в постели удавалось остаться одному с самим собою. Ему нужно было подписывать бумаги, ведаться с присутственными местами, о значении которых он не имел ясного понятия, спрашивать о чем-то главного управляющего, ехать в подмосковное имение и принимать множество лиц, которые прежде не хотели и знать о его существовании, а теперь были бы обижены и огорчены, ежели бы он не захотел их видеть. Все эти разнообразные лица — деловые, родственники, знакомые — все были одинаково хорошо, ласково расположены к молодому наследнику; все они, очевидно и несомненно, были убеждены в высоких достоинствах Пьера. Беспрестанно он слышал слова: «С вашею необыкновенною добротой» или «при вашем прекрасном сердце», или «вы сами так чисты, граф...» или «ежели бы он был так умен, как вы» и т. п., так что он искренно начинал верить своей необыкновенной доброте и своему необыкновенному уму, тем более, что и всегда, в глубине души, ему казалось, что он действительно очень добр и очень умен. Даже люди, прежде бывшие злыми и очевидно враждебными, делались с ним нежными и любящими. Столь сердитая старшая из княжен, с длинною талией, с приглаженными, как у куклы, волосами, после похорон пришла в комнату Пьера. Опуская глаза и беспрестанно вспыхивая, она сказала ему, что очень жалеет о бывших между ними недоразумениях и что теперь не чувствует себя вправе ничего просить, разве только позволения, после постигшего ее удара, остаться на несколько недель в доме, который она так любила и где столько принесла жертв. Она не могла удержаться и заплакала при этих словах. Растроганный тем, что эта статуеобразная княжна могла так измениться, Пьер взял ее за руку и просил извинения, сам не зная, за чтó. С этого дня княжна начала вязать полосатый шарф для Пьера и совершенно изменилась к нему.

“Do this for my sake, mon cher; after all, she had to put up with a great deal from the deceased,” said Prince Vasíli to him, handing him a deed to sign for the princess’ benefit.

— Сделай это для нее, mon cher; всё-таки она много пострадала от покойника, — сказал ему князь Василий, давая подписать какую-то бумагу в пользу княжны.

Prince Vasíli had come to the conclusion that it was necessary to throw this bone—a bill for thirty thousand rubles—to the poor princess that it might not occur to her to speak of his share in the affair of the inlaid portfolio. Pierre signed the deed and after that the princess grew still kinder. The younger sisters also became affectionate to him, especially the youngest, the pretty one with the mole, who often made him feel confused by her smiles and her own confusion when meeting him.

Князь Василий решил, что эту кость, вексель в 30 т., надо было всё-таки бросить бедной княжне с тем, чтоб ей не могло прийти в голову толковать об участии князя Василия в деле мозаикового портфеля. Пьер подписал вексель, и с тех пор княжна стала еще добрее. Младшие сестры стали также ласковы к нему, в особенности самая младшая, хорошенькая, с родинкой, часто смущала Пьера своими улыбками и смущением при виде его.

It seemed so natural to Pierre that everyone should like him, and it would have seemed so unnatural had anyone disliked him, that he could not but believe in the sincerity of those around him. Besides, he had no time to ask himself whether these people were sincere or not. He was always busy and always felt in a state of mild and cheerful intoxication. He felt as though he were the center of some important and general movement; that something was constantly expected of him, that if he did not do it he would grieve and disappoint many people, but if he did this and that, all would be well; and he did what was demanded of him, but still that happy result always remained in the future.

Пьеру так естественно казалось, что все его любят, так казалось бы неестественно, ежели бы кто-нибудь не полюбил его, что он не мог не верить в искренность людей, окружавших его. Притом ему не было времени спрашивать себя об искренности или неискренности этих людей. Ему постоянно было некогда, он постоянно чувствовал себя в состоянии кроткого и веселого опьянения. Он чувствовал себя центром какого-то важного общего движения; чувствовал, что от него что-то постоянно ожидается; что, не сделай он того-то, он огорчит многих и лишит их ожидаемого, а сделай то-то и то-то, всё будет хорошо, — и он делал то, чтó требовали от него, но это что-то хорошее всё оставалось впереди.

More than anyone else, Prince Vasíli took possession of Pierre’s affairs and of Pierre himself in those early days. From the death of Count Bezúkhov he did not let go his hold of the lad. He had the air of a man oppressed by business, weary and suffering, who yet would not, for pity’s sake, leave this helpless youth who, after all, was the son of his old friend and the possessor of such enormous wealth, to the caprice of fate and the designs of rogues. During the few days he spent in Moscow after the death of Count Bezúkhov, he would call Pierre, or go to him himself, and tell him what ought to be done in a tone of weariness and assurance, as if he were adding every time: “You know I am overwhelmed with business and it is purely out of charity that I trouble myself about you, and you also know quite well that what I propose is the only thing possible.”

Более всех других в это первое время как делами Пьера, так и им самим овладел князь Василий. Со смерти графа Безухова он не выпускал из рук Пьера. Князь Василий имел вид человека, отягченного делами, усталого, измученного, но из сострадания не могущего, наконец, бросить на произвол судьбы и плутов этого беспомощного юношу, сына всё-таки его друга, après tout, и с таким огромным состоянием. В те несколько дней, которые он пробыл в Москве после смерти графа Безухова, он призывал к себе Пьера или сам приходил к нему и предписывал ему то, чтó нужно было делать, таким тоном усталости и уверенности, как будто он всякий раз приговаривал: «Vous savez, que je suis accablé d’affaires et que ce n’est que par pure charité, que je m’occupe de vous, et puis vous savez bien, que ce que je vous propose est la seule chose faisable».

“Well, my dear fellow, tomorrow we are off at last,” said Prince Vasíli one day, closing his eyes and fingering Pierre’s elbow, speaking as if he were saying something which had long since been agreed upon and could not now be altered. “We start tomorrow and I’m giving you a place in my carriage. I am very glad. All our important business here is now settled, and I ought to have been off long ago. Here is something I have received from the chancellor. I asked him for you, and you have been entered in the diplomatic corps and made a Gentleman of the Bedchamber. The diplomatic career now lies open before you.”

— Ну, мой друг, завтра мы едем, наконец, — сказал он ему однажды, закрывая глава, перебирая пальцами его локоть и таким тоном, как будто то, чтó он говорил, было давным-давно решено между ними и не могло быть решено иначе. — Завтра мы едем, я тебе даю место в своей коляске. Я очень рад. Здесь у нас всё важное покончено. А мне уж давно бы надо. Вот я получил от канцлера. Я его просил о тебе, и ты зачислен в дипломатический корпус и сделан камер-юнкером. Теперь дипломатическая дорога тебе открыта.

Notwithstanding the tone of wearied assurance with which these words were pronounced, Pierre, who had so long been considering his career, wished to make some suggestion. But Prince Vasíli interrupted him in the special deep cooing tone, precluding the possibility of interrupting his speech, which he used in extreme cases when special persuasion was needed.

Несмотря на всю силу тона усталости и уверенности, с которою произнесены были эти слова, Пьер, так долго думавший о своей карьере, хотел было возражать. Но князь Василий перебил его тем воркующим, басистым тоном, который исключал возможность перебить его речь и который употреблялся им в случае необходимости крайнего убеждения.

“Mais, mon cher, I did this for my own sake, to satisfy my conscience, and there is nothing to thank me for. No one has ever complained yet of being too much loved; and besides, you are free, you could throw it up tomorrow. But you will see everything for yourself when you get to Petersburg. It is high time for you to get away from these terrible recollections.” Prince Vasíli sighed. “Yes, yes, my boy. And my valet can go in your carriage. Ah! I was nearly forgetting,” he added. “You know, mon cher, your father and I had some accounts to settle, so I have received what was due from the Ryazán estate and will keep it; you won’t require it. We’ll go into the accounts later.”

— Mais, mon cher, я это сделал для себя, для своей совести, и меня благодарить нечего. Никогда никто не жаловался, что его слишком любили; а потом, ты свободен, хоть завтра брось. Вот ты всё сам в Петербурге увидишь. И тебе давно пора удалиться от этих ужасных воспоминаний. — Князь Василий вздохнул. — Так-тáк, моя душа. А мой камердинер пускай в твоей коляске едет. Ах, да, я было и забыл, — прибавил еще князь Василий, — ты знаешь, mon cher, у нас были счеты с покойным, так с рязанского я получил и оставлю: тебе не нужно. Мы с тобой сочтемся.

By “what was due from the Ryazán estate” Prince Vasíli meant several thousand rubles quitrent received from Pierre’s peasants, which the prince had retained for himself.

То, чтó князь Василий называл «с рязанского», было несколько тысяч оброка, которые князь Василий оставил у себя.

In Petersburg, as in Moscow, Pierre found the same atmosphere of gentleness and affection. He could not refuse the post, or rather the rank (for he did nothing), that Prince Vasíli had procured for him, and acquaintances, invitations, and social occupations were so numerous that, even more than in Moscow, he felt a sense of bewilderment, bustle, and continual expectation of some good, always in front of him but never attained.

В Петербурге, так же как и в Москве, атмосфера нежных, любящих людей окружила Пьера. Он не мог отказаться от места или, скорее, звания (потому что он ничего не делал), которое доставил ему князь Василий, а знакомств, зовов и общественных занятий было столько, что Пьер еще больше, чем в Москве, испытывал чувство отуманенности, торопливости и всё наступающего, но не совершающегося какого-то блага.

Of his former bachelor acquaintances many were no longer in Petersburg. The Guards had gone to the front; Dólokhov had been reduced to the ranks; Anatole was in the army somewhere in the provinces; Prince Andrew was abroad; so Pierre had not the opportunity to spend his nights as he used to like to spend them, or to open his mind by intimate talks with a friend older than himself and whom he respected. His whole time was taken up with dinners and balls and was spent chiefly at Prince Vasíli’s house in the company of the stout princess, his wife, and his beautiful daughter Hélène.

Из прежнего его холостого общества многих не было в Петербурге. Гвардия ушла в поход, Долохов был разжалован, Анатоль находился в армии, в провинции, князь Андрей был за границей, и потому Пьеру не удавалось ни проводить ночей, как он прежде любил проводить их, ни отводить изредка душу в дружеской беседе с старшим уважаемым другом. Всё время его проходило на обедах, балах и преимущественно у князя Василия — в обществе толстой княгини, его жены, и красавицы Элен.

Like the others, Anna Pávlovna Schérer showed Pierre the change of attitude toward him that had taken place in society.

Анна Павловна Шерер, так же как и другие, выказала Пьеру перемену, происшедшую в общественном взгляде на него.

Formerly in Anna Pávlovna’s presence, Pierre had always felt that what he was saying was out of place, tactless and unsuitable, that remarks which seemed to him clever while they formed in his mind became foolish as soon as he uttered them, while on the contrary Hippolyte’s stupidest remarks came out clever and apt. Now everything Pierre said was charmant. Even if Anna Pávlovna did not say so, he could see that she wished to and only refrained out of regard for his modesty.

Прежде Пьер в присутствии Анны Павловны постоянно чувствовал, что то, чтó он говорит, неприлично, бестактно, не то, чтó нужно; что речи его, кажущиеся ему умными, пока он готовит их в своем воображении, делаются глупыми, как скоро он их громко выговорит, и что, напротив, самые тупые речи Ипполита выходят умными и милыми. Теперь всё, чтó ни говорил он, всё выходило charmant. Ежели даже Анна Павловна не говорила этого, то он видел, что ей хотелось это сказать, и она только, в уважение его скромности, воздерживалась от этого.

In the beginning of the winter of 1805-6 Pierre received one of Anna Pávlovna’s usual pink notes with an invitation to which was added: “You will find the beautiful Hélène here, whom it is always delightful to see.”

В начале зимы с 1805 на 1806 год Пьер получил от Анны Павловны обычную розовую записку с приглашением, в котором было прибавлено: «Vous trouverez chez moi la belle Hélène, qu’on ne se lasse jamais voir».

When he read that sentence, Pierre felt for the first time that some link which other people recognized had grown up between himself and Hélène, and that thought both alarmed him, as if some obligation were being imposed on him which he could not fulfill, and pleased him as an entertaining supposition.

Читая это место, Пьер в первый раз почувствовал, что между ним и Элен образовалась какая-то связь, признаваемая другими людьми, и эта мысль в одно и то же время и испугала его, как будто на него накладывалось обязательство, которое он не мог сдержать, и вместе понравилась ему, как забавное предположение.

Anna Pávlovna’s “At Home” was like the former one, only the novelty she offered her guests this time was not Mortemart, but a diplomatist fresh from Berlin with the very latest details of the Emperor Alexander’s visit to Potsdam, and of how the two august friends had pledged themselves in an indissoluble alliance to uphold the cause of justice against the enemy of the human race. Anna Pávlovna received Pierre with a shade of melancholy, evidently relating to the young man’s recent loss by the death of Count Bezúkhov (everyone constantly considered it a duty to assure Pierre that he was greatly afflicted by the death of the father he had hardly known), and her melancholy was just like the august melancholy she showed at the mention of her most august Majesty the Empress Márya Fëdorovna. Pierre felt flattered by this. Anna Pávlovna arranged the different groups in her drawing room with her habitual skill. The large group, in which were Prince Vasíli and the generals, had the benefit of the diplomat. Another group was at the tea table. Pierre wished to join the former, but Anna Pávlovna—who was in the excited condition of a commander on a battlefield to whom thousands of new and brilliant ideas occur which there is hardly time to put in action—seeing Pierre, touched his sleeve with her finger, saying:

Вечер Анны Павловны был такой же, как и первый, только новинкой, которою угащивала Анна Павловна своих гостей, был теперь не Мортемар, а дипломат, приехавший из Берлина и привезший самые свежие подробности о пребывании государя Александра в Потсдаме и о том, как два высочайшие друга поклялись там в неразрывном союзе отстаивать правое дело против врага человеческого рода. Пьер был принят Анной Павловной с оттенком грусти, относившейся, очевидно, к свежей потере, постигшей молодого человека, к смерти графа Безухова (все постоянно считали долгом уверять Пьера, что он очень огорчен кончиною отца, которого он почти не знал), — и грусти точно такой же, как и та высочайшая грусть, которая выражалась при упоминаниях об августейшей императрице Марии Феодоровне. Пьер почувствовал себя польщенным этим. Анна Павловна с своим обычным искусством устроила кружки своей гостиной. Большой кружок, где были князь Василий и генералы, пользовался дипломатом. Другой кружок был у чайного столика. Пьер хотел присоединиться к первому, но Анна Павловна, находившаяся в раздраженном состоянии полководца на поле битвы, когда приходят тысячи новых блестящих мыслей, которые едва успеваешь приводить в исполнение, Анна Павловна, увидев Пьера, тронула его пальцем за рукав.

“Wait a bit, I have something in view for you this evening.” (She glanced at Hélène and smiled at her.) “My dear Hélène, be charitable to my poor aunt who adores you. Go and keep her company for ten minutes. And that it will not be too dull, here is the dear count who will not refuse to accompany you.”

— Attendez, j’ai des vues sur vous pour ce soir. Она взглянула на Элен и улыбнулась ей. — Ma bonne Hélène, il faut, que vous soyez charitable pour ma pauvre tante, qui a une adoration pour vous. Allez lui tenir compagnie pour 10 minutes. A чтоб вам не очень скучно было, вот вам милый граф, который не откажется за вами следовать.

The beauty went to the aunt, but Anna Pávlovna detained Pierre, looking as if she had to give some final necessary instructions.

Красавица направилась к тетушке, но Пьера Анна Павловна еще удержала подле себя, показывая вид, как будто ей надо сделать еще последнее необходимое распоряжение.

“Isn’t she exquisite?” she said to Pierre, pointing to the stately beauty as she glided away. “And how she carries herself! For so young a girl, such tact, such masterly perfection of manner! It comes from her heart. Happy the man who wins her! With her the least worldly of men would occupy a most brilliant position in society. Don’t you think so? I only wanted to know your opinion,” and Anna Pávlovna let Pierre go.

— Не правда ли, она восхитительна? — сказала она Пьеру, указывая на отплывающую величавую красавицу. — Et quelle tenue! Для такой молодой девушки и такой такт, такое мастерское уменье держать себя! Это происходит от сердца! Счастлив будет тот, чьею она будет! С нею самый несветский муж будет невольно занимать самое блестящее место в свете. Не правда ли? Я только хотела знать ваше мнение, — и Анна Павловна отпустила Пьера.

Pierre, in reply, sincerely agreed with her as to Hélène’s perfection of manner. If he ever thought of Hélène, it was just of her beauty and her remarkable skill in appearing silently dignified in society.

Пьер с искренностью отвечал Анне Павловне утвердительно на вопрос ее об искусстве Элен держать себя. Ежели он когда-нибудь думал об Элен, то думал именно о ее красоте и о том необыкновенном ее спокойном уменьи быть молчаливо-достойною в свете.

The old aunt received the two young people in her corner, but seemed desirous of hiding her adoration for Hélène and inclined rather to show her fear of Anna Pávlovna. She looked at her niece, as if inquiring what she was to do with these people. On leaving them, Anna Pávlovna again touched Pierre’s sleeve, saying: “I hope you won’t say that it is dull in my house again,” and she glanced at Hélène.

Тетушка приняла в свой уголок двух молодых людей, но, казалось, желала скрыть свое обожание к Элен и желала более выразить страх перед Анной Павловной. Она взглядывала на племянницу, как бы спрашивая, чтó ей делать с этими людьми. Отходя от них, Анна Павловна опять тронула пальчиком рукав Пьера и проговорила: — J’espère, que vous ne direz plus qu’on s’ennuie chez moi, — и взглянула на Элен.

Hélène smiled, with a look implying that she did not admit the possibility of anyone seeing her without being enchanted. The aunt coughed, swallowed, and said in French that she was very pleased to see Hélène, then she turned to Pierre with the same words of welcome and the same look. In the middle of a dull and halting conversation, Hélène turned to Pierre with the beautiful bright smile that she gave to everyone. Pierre was so used to that smile, and it had so little meaning for him, that he paid no attention to it. The aunt was just speaking of a collection of snuffboxes that had belonged to Pierre’s father, Count Bezúkhov, and showed them her own box. Princess Hélène asked to see the portrait of the aunt’s husband on the box lid.

Элен улыбнулась с таким видом, который говорил, что она не допускала возможности, чтобы кто-либо мог видеть ее и не быть восхищенным. Тетушка прокашлялась, проглотила слюни и по-французски сказала, что она очень рада видеть Элен; потом обратилась к Пьеру с тем же приветствием и с тою же миной. В середине скучливого и спотыкающегося разговора Элен оглянулась на Пьера и улыбнулась ему тою улыбкой, ясною, красивою, которою она улыбалась всем. Пьер так привык к этой улыбке, так мало она выражала для него, что он не обратил на нее никакого внимания. Тетушка говорила в это время о коллекции табакерок, которая была у покойного отца Пьера, графа Безухова, и показала свою табакерку. Княжна Элен попросила посмотреть портрет мужа тетушки, который был сделан на этой табакерке.

“That is probably the work of Vinesse,” said Pierre, mentioning a celebrated miniaturist, and he leaned over the table to take the snuffbox while trying to hear what was being said at the other table.

— Это, верно, делано Винесом, — сказал Пьер, называя известного миниатюриста, нагибаясь к столу, чтоб взять в руки табакерку, и прислушиваясь к разговору за другим столом.

He half rose, meaning to go round, but the aunt handed him the snuffbox, passing it across Hélène’s back. Hélène stooped forward to make room, and looked round with a smile. She was, as always at evening parties, wearing a dress such as was then fashionable, cut very low at front and back. Her bust, which had always seemed like marble to Pierre, was so close to him that his shortsighted eyes could not but perceive the living charm of her neck and shoulders, so near to his lips that he need only have bent his head a little to have touched them. He was conscious of the warmth of her body, the scent of perfume, and the creaking of her corset as she moved. He did not see her marble beauty forming a complete whole with her dress, but all the charm of her body only covered by her garments. And having once seen this he could not help being aware of it, just as we cannot renew an illusion we have once seen through.

Он привстал, желая обойти, но тетушка подала табакерку прямо через Элен, позади ее. Элен нагнулась вперед, чтобы дать место и, улыбаясь, оглянулась. Она была, как и всегда на вечерах, в весьма открытом по тогдашней моде спереди и сзади платье. Ее бюст, казавшийся всегда мраморным Пьеру, находился в таком близком расстоянии от его глаз, что он своими близорукими глазами невольно различал живую прелесть ее плеч и шеи, и так близко от его губ, что ему стоило немного нагнуться, чтобы прикоснуться до нее. Он слышал тепло ее тела, запах духов и скрып ее корсета при движении. Он видел не ее мраморную красоту, составлявшую одно целое с ее платьем, он видел и чувствовал всю прелесть ее тела, которое было закрыто только одеждой. И, раз увидав это, он не мог видеть иначе, как мы не можем возвратиться к раз объясненному обману.

“So you have never noticed before how beautiful I am?” Hélène seemed to say. “You had not noticed that I am a woman? Yes, I am a woman who may belong to anyone—to you too,” said her glance. And at that moment Pierre felt that Hélène not only could, but must, be his wife, and that it could not be otherwise.

«Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? — как будто сказала Элен. — Вы не замечали, что я женщина? Да, я женщина, которая может принадлежать всякому и вам тоже», сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна быть его женою, что это не может быть иначе.

He knew this at that moment as surely as if he had been standing at the altar with her. How and when this would be he did not know, he did not even know if it would be a good thing (he even felt, he knew not why, that it would be a bad thing), but he knew it would happen.

Он знал это в эту минуту так же верно, как бы он знал это, стоя под венцом с нею. Как это будет? и когда? он не знал; не знал даже, хорошо ли это будет (ему даже чувствовалось, что это нехорошо почему-то), но он знал, что это будет.

Pierre dropped his eyes, lifted them again, and wished once more to see her as a distant beauty far removed from him, as he had seen her every day until then, but he could no longer do it. He could not, any more than a man who has been looking at a tuft of steppe grass through the mist and taking it for a tree can again take it for a tree after he has once recognized it to be a tuft of grass. She was terribly close to him. She already had power over him, and between them there was no longer any barrier except the barrier of his own will.

Пьер опустил глаза, опять поднял их и снова хотел увидеть ее такою дальнею, чужою для себя красавицею, какою он видал ее каждый день прежде; но он не мог уже этого сделать. Не мог, как не может человек, прежде смотревший в тумане на былинку бурьяна и видевший в ней дерево, увидав былинку, снова увидеть в ней дерево. Она была страшно близка ему. Она имела уже власть над ним. И между ним и ею не было уже никаких преград, кроме преград его собственной воли.

“Well, I will leave you in your little corner,” came Anna Pávlovna’s voice, “I see you are all right there.”

— Bon, je vous laisse dans votre petit coin. Je vois, que vous y êtes très bien, — сказал голос Анны Павловны.

And Pierre, anxiously trying to remember whether he had done anything reprehensible, looked round with a blush. It seemed to him that everyone knew what had happened to him as he knew it himself.

И Пьер, со страхом вспоминая, не сделал ли он чего-нибудь предосудительного, краснея, оглянулся вокруг себя. Ему казалось, что все знают, так же как и он, про то, чтó с ним случилось.

A little later when he went up to the large circle, Anna Pávlovna said to him: “I hear you are refitting your Petersburg house?”

Через несколько времени, когда он подошел к большому кружку, Анна Павловна сказала ему:

This was true. The architect had told him that it was necessary, and Pierre, without knowing why, was having his enormous Petersburg house done up.

— On dit que vous embellissez votre maison de Pétersbourg. (Это была правда: архитектор сказал, что это нужно ему, и Пьер, сам не зная, зачем, отделывал свой огромный дом в Петербурге.)

“That’s a good thing, but don’t move from Prince Vasíli’s. It is good to have a friend like the prince,” she said, smiling at Prince Vasíli. “I know something about that. Don’t I? And you are still so young. You need advice. Don’t be angry with me for exercising an old woman’s privilege.” She paused, as women always do, expecting something after they have mentioned their age. “If you marry it will be a different thing,” she continued, uniting them both in one glance. Pierre did not look at Hélène nor she at him. But she was just as terribly close to him. He muttered something and colored.

— C’est bien, mais ne déménagez pas de chez le prince Basile. Il est bon d’avoir un ami comme le prince, — сказала она, улыбаясь князю Василию. — J’en sais quelque chose. N’est-ce pas? A вы еще так молоды. Вам нужны советы. Вы не сердитесь на меня, что я пользуюсь правами старух. — Она замолчала, как молчат всегда женщины, чего-то ожидая после того, как скажут про свои года. — Если вы женитесь, то другое дело. — И она соединила их в один взгляд. Пьер не смотрел на Элен, и она на него. Но она была всё так же страшно близка ему. Он промычал что-то и покраснел.

When he got home he could not sleep for a long time for thinking of what had happened. What had happened? Nothing. He had merely understood that the woman he had known as a child, of whom when her beauty was mentioned he had said absent-mindedly: “Yes, she’s good looking,” he had understood that this woman might belong to him.

Вернувшись домой, Пьер долго не мог заснуть, думая о том, чтó с ним случилось. Чтò же случилось с ним? Ничего. Он только понял, что женщина, которую он знал ребенком, про которую он рассеянно говорил: «да, хороша», когда ему говорили, что Элен красавица, он понял, что эта женщина может принадлежать ему.

“But she’s stupid. I have myself said she is stupid,” he thought. “There is something nasty, something wrong, in the feeling she excites in me. I have been told that her brother Anatole was in love with her and she with him, that there was quite a scandal and that that’s why he was sent away. Hippolyte is her brother... Prince Vasíli is her father... It’s bad....” he reflected, but while he was thinking this (the reflection was still incomplete), he caught himself smiling and was conscious that another line of thought had sprung up, and while thinking of her worthlessness he was also dreaming of how she would be his wife, how she would love him become quite different, and how all he had thought and heard of her might be false. And he again saw her not as the daughter of Prince Vasíli, but visualized her whole body only veiled by its gray dress. “But no! Why did this thought never occur to me before?” and again he told himself that it was impossible, that there would be something unnatural, and as it seemed to him dishonorable, in this marriage. He recalled her former words and looks and the words and looks of those who had seen them together. He recalled Anna Pávlovna’s words and looks when she spoke to him about his house, recalled thousands of such hints from Prince Vasíli and others, and was seized by terror lest he had already, in some way, bound himself to do something that was evidently wrong and that he ought not to do. But at the very time he was expressing this conviction to himself, in another part of his mind her image rose in all its womanly beauty.

«Но она глупа, я сам говорил, что она глупа, — думал он. — Что-то гадкое есть в том чувстве, которое она возбудила во мне, что-то запрещенное. Мне говорили, что ее брат Анатоль был влюблен в нее, и она влюблена в него, что была целая история, и что от этого услали Анатоля. Брат ее — Ипполит... Отец ее — князь Василий... Это нехорошо», думал он; и в то же время как он рассуждал так (еще рассуждения эти оставались неоконченными), он заставал себя улыбающимся и сознавал, что другой ряд рассуждений всплывал из-за первых, что он в одно и то же время думал о ее ничтожестве и мечтал о том, как она будет его женой, как она может полюбить его, как она может быть совсем другою, и как всё то, чтó он об ней думал и слышал, может быть неправдою. И он опять видел ее не какою-то дочерью князя Василья, а видел всё ее тело, только прикрытое серым платьем. «Но нет, отчего же прежде не приходила мне в голову эта мысль?» И опять он говорил себе, что это невозможно; что что-то гадкое, противуестественное, как ему казалось, нечестное было бы в этом браке. Он вспоминал ее прежние слова, взгляды, и слова и взгляды тех, кто их видал вместе. Он вспомнил слова и взгляды Анны Павловны, когда она говорила ему о доме, вспомнил тысячи таких намеков со стороны князя Василья и других, и на него нашел ужас, не связал ли он уж себя чем-нибудь в исполнении такого дела, которое, очевидно, нехорошо и которое он не должен делать. Но в то же время, как он сам себе выражал это решение, с другой стороны души всплывал ее образ со всею своею женственною красотою.