They all separated, but, except Anatole who fell asleep as soon as he got into bed, all kept awake a long time that night.
Все разошлись, и, кроме Анатоля, который заснул тотчас же, как лег на постель, никто долго не спал эту ночь.
“Is he really to be my husband, this stranger who is so kind—yes, kind, that is the chief thing,” thought Princess Mary; and fear, which she had seldom experienced, came upon her. She feared to look round, it seemed to her that someone was there standing behind the screen in the dark corner. And this someone was he—the devil—and he was also this man with the white forehead, black eyebrows, and red lips.
«Неужели он мой муж, именно этот чужой, красивый, добрый мужчина; главное — добрый», думала княжна Марья, и страх, который почти никогда не приходил к ней, нашел на нее. Она боялась оглянуться; ей чудилось, что кто-то стоит тут за ширмами, в темном углу. И этот кто-то был он — дьявол, и он — этот мужчина с белым лбом, черными бровями и румяным ртом.
She rang for her maid and asked her to sleep in her room.
Она позвонила горничную и попросила ее лечь в ее комнате.
Mademoiselle Bourienne walked up and down the conservatory for a long time that evening, vainly expecting someone, now smiling at someone, now working herself up to tears with the imaginary words of her pauvre mère rebuking her for her fall.
M-lle Bourienne в этот вечер долго ходила по зимнему саду, тщетно ожидая кого-то и то улыбаясь кому-то, то до слез трогаясь воображаемыми словами pauvre mère, упрекающей ее за ее падение.
The little princess grumbled to her maid that her bed was badly made. She could not lie either on her face or on her side. Every position was awkward and uncomfortable, and her burden oppressed her now more than ever because Anatole’s presence had vividly recalled to her the time when she was not like that and when everything was light and gay. She sat in an armchair in her dressing jacket and nightcap and Katie, sleepy and disheveled, beat and turned the heavy feather bed for the third time, muttering to herself.
Маленькая княгиня ворчала на горничную за то, что постель была нехороша. Нельзя было ей лечь ни на бок, ни на грудь. Всё было тяжело и неловко. Живот ее мешал ей. Он мешал ей больше, чем когда-нибудь, именно нынче, потому что присутствие Анатоля перенесло ее живее в другое время, когда этого не было и ей было всё легко и весело. Она сидела в кофточке и чепце на кресле. Катя, сонная и с спутанною косой, в третий раз перебивала и переворачивала тяжелую перину, что-то приговаривая.
“I told you it was all lumps and holes!” the little princess repeated. “I should be glad enough to fall asleep, so it’s not my fault!” and her voice quivered like that of a child about to cry.
— Я тебе говорила, что всё буграми и ямами, — твердила маленькая княгиня, — я бы сама рада была заснуть, стало быть, я не виновата. И голос ее задрожал, как у собирающегося плакать ребенка.
The old prince did not sleep either. Tíkhon, half asleep, heard him pacing angrily about and snorting. The old prince felt as though he had been insulted through his daughter. The insult was the more pointed because it concerned not himself but another, his daughter, whom he loved more than himself. He kept telling himself that he would consider the whole matter and decide what was right and how he should act, but instead of that he only excited himself more and more.
Старый князь тоже не спал. Тихон сквозь сон слышал, как он сердито шагал и фыркал носом. Старому князю казалось, что он был оскорблен за свою дочь. Оскорбление самое больное, потому что оно относилось не к нему, а к другому, к дочери, которую он любил больше себя. Он сказал себе, что он передумает всё это дело и найдет то, чтò справедливо и должно сделать, но вместо того он только больше раздражал себя.
“The first man that turns up—she forgets her father and everything else, runs upstairs and does up her hair and wags her tail and is unlike herself! Glad to throw her father over! And she knew I should notice it. Fr... fr... fr! And don’t I see that that idiot had eyes only for Bourienne—I shall have to get rid of her. And how is it she has not pride enough to see it? If she has no pride for herself she might at least have some for my sake! She must be shown that the blockhead thinks nothing of her and looks only at Bourienne. No, she has no pride... but I’ll let her see....”
«Первый встречный показался — и отец и всё забыто, и бежит к верху, причесывается и хвостом виляет, и сама на себя не похожа! Рада бросить отца! И знала, что я замечу. Фр... фр... фр... И разве я не вижу, что этот дурень смотрит только на Бурьенку (надо ее прогнать)! И как гордости настолько нет, чтобы понять это! Хоть не для себя, коли нет гордости, так для меня, по крайней мере. Надо ей показать, что этот болван о ней и не думает, а только смотрит на Bourienne. Нет у ней гордости, но я покажу ей это...»
The old prince knew that if he told his daughter she was making a mistake and that Anatole meant to flirt with Mademoiselle Bourienne, Princess Mary’s self-esteem would be wounded and his point (not to be parted from her) would be gained, so pacifying himself with this thought, he called Tíkhon and began to undress.
Сказав дочери, что она заблуждается, что Анатоль намерен ухаживать за Bourienne, старый князь знал, что он раздражит самолюбие княжны Марьи, и его дело (желание не разлучаться с дочерью) будет выиграно, и потому успокоился на этом. Он кликнул Тихона и стал раздеваться.
“What devil brought them here?” thought he, while Tíkhon was putting the nightshirt over his dried-up old body and gray-haired chest. “I never invited them. They came to disturb my life—and there is not much of it left.”
«И чорт их принес! — думал он в то время, как Тихон накрывал ночною рубашкой его сухое, старческое тело, обросшее на груди седыми волосами. — Я их не звал. Приехали расстраивать мою жизнь. И немного ее осталось».
“Devil take ‘em!” he muttered, while his head was still covered by the shirt.
— К чорту! — проговорил он в то время, как голова его еще была покрыта рубашкой.
Tíkhon knew his master’s habit of sometimes thinking aloud, and therefore met with unaltered looks the angrily inquisitive expression of the face that emerged from the shirt.
Тихон знал привычку князя иногда вслух выражать свои мысли, а потому с неизменным лицом встретил вопросительно-сердитый взгляд лица, появившегося из-под рубашки.
“Gone to bed?” asked the prince.
— Легли? — спросил князь.
Tíkhon, like all good valets, instinctively knew the direction of his master’s thoughts. He guessed that the question referred to Prince Vasíli and his son.
Тихон, как и все хорошие лакеи, знал чутьем направление мыслей барина. Он угадал, что спрашивали о князе Василье с сыном.
“They have gone to bed and put out their lights, your excellency.”
— Изволили лечь и огонь потушили, ваше сиятельство.
“No good... no good...” said the prince rapidly, and thrusting his feet into his slippers and his arms into the sleeves of his dressing gown, he went to the couch on which he slept.
— Не за чем, не за чем... — быстро проговорил князь и, всунув ноги в туфли и руки в халат, пошел к дивану, на котором он спал.
Though no words had passed between Anatole and Mademoiselle Bourienne, they quite understood one another as to the first part of their romance, up to the appearance of the pauvre mère; they understood that they had much to say to one another in private and so they had been seeking an opportunity since morning to meet one another alone. When Princess Mary went to her father’s room at the usual hour, Mademoiselle Bourienne and Anatole met in the conservatory.
Несмотря на то, что между Анатолем и m-lle Bourienne ничего не было сказано, они совершенно поняли друг друга в отношении первой части романа, до появления pauvre mère, поняли, что им нужно много сказать друг другу тайно, и потому с утра они искали случая увидаться наедине. В то время как княжна прошла в обычный час к отцу, m-lle Bourienne сошлась с Анатолем в зимнем саду.
Princess Mary went to the door of the study with special trepidation. It seemed to her that not only did everybody know that her fate would be decided that day, but that they also knew what she thought about it. She read this in Tíkhon’s face and in that of Prince Vasíli’s valet, who made her a low bow when she met him in the corridor carrying hot water.
Княжна Марья подходила в тот день с особенным трепетом к двери кабинета. Ей казалось, что не только все знают, что нынче совершится решение ее судьбы, но что и знают то, чтò она об этом думает. Она читала это выражение в лице Тихона и в лице камердинера князя Василья, который с горячею водой встретился в коридоре и низко поклонился ей.
The old prince was very affectionate and careful in his treatment of his daughter that morning. Princess Mary well knew this painstaking expression of her father’s. His face wore that expression when his dry hands clenched with vexation at her not understanding a sum in arithmetic, when rising from his chair he would walk away from her, repeating in a low voice the same words several times over.
Старый князь в это утро был чрезвычайно ласков и старателен в своем обращении с дочерью. Это выражение старательности хорошо знала княжна Марья. Это было то выражение, которое бывало на его лице в те минуты, когда сухие руки его сжимались в кулак от досады за то, что княжна Марья не понимала арифметической задачи, и он, вставая, отходил от нее и тихим голосом повторял несколько раз одни и те же слова.
He came to the point at once, treating her ceremoniously.
Он тотчас же приступил к делу и начал разговор, говоря «вы».
“I have had a proposition made me concerning you,” he said with an unnatural smile. “I expect you have guessed that Prince Vasíli has not come and brought his pupil with him” (for some reason Prince Bolkónski referred to Anatole as a “pupil”) “for the sake of my beautiful eyes. Last night a proposition was made me on your account and, as you know my principles, I refer it to you.”
— Мне сделали пропозицию насчет вас, — сказал он, неестественно улыбаясь. — Вы, я думаю, догадались, — продолжал он, — что князь Василий приехал сюда и привез с собой своего воспитанника (почему-то князь Николай Андреич называл Анатоля воспитанником) не для моих прекрасных глаз. Мне вчера сделали пропозицию насчет вас. А так как вы знаете мои правила, я отнесся к вам.
“How am I to understand you, mon père?” said the princess, growing pale and then blushing.
— Как мне вас понимать, mon père? — проговорила княжна, бледнея и краснея.
“How understand me!” cried her father angrily. “Prince Vasíli finds you to his taste as a daughter-in-law and makes a proposal to you on his pupil’s behalf. That’s how it’s to be understood! ‘How understand it’!... And I ask you!”
— Как понимать! — сердито крикнул отец. — Князь Василий находит тебя по своему вкусу для невестки и делает тебе пропозицию за своего воспитанника. Вот как понимать. Как понимать?!... А я у тебя спрашиваю.
“I do not know what you think, Father,” whispered the princess. “I? I? What of me? Leave me out of the question. I’m not going to get married. What about you? That’s what I want to know.”
— Я не знаю, как вы, mon père, — шопотом проговорила княжна. — Я? я? чтò ж я-то? меня-то оставьте в стороне. Не я пойду замуж. Чтò вы? вот это желательно знать.
The princess saw that her father regarded the matter with disapproval, but at that moment the thought occurred to her that her fate would be decided now or never. She lowered her eyes so as not to see the gaze under which she felt that she could not think, but would only be able to submit from habit, and she said: “I wish only to do your will, but if I had to express my own desire...” She had no time to finish. The old prince interrupted her.
Княжна видела, что отец недоброжелательно смотрел на это дело, но ей в ту же минуту пришла мысль, что теперь или никогда решится судьба ее жизни. Она опустила глаза, чтобы не видеть взгляда, под влиянием которого она чувствовала, что не могла думать, а могла по привычке только повиноваться, и сказала: — Я желаю только одного — исполнить вашу волю, — сказала она, — но ежели бы мое желание нужно было выразить... Она не успела договорить. Князь перебил ее.
“That’s admirable!” he shouted. “He will take you with your dowry and take Mademoiselle Bourienne into the bargain. She’ll be the wife, while you...”
— И прекрасно! — закричал он. — Он тебя возьмет с приданым, да кстати захватит m-lle Bourienne. Та будет женой, а ты...
The prince stopped. He saw the effect these words had produced on his daughter. She lowered her head and was ready to burst into tears.
Князь остановился. Он заметил впечатление, произведенное этими словами на дочь. Она опустила голову и собиралась плакать.
“Now then, now then, I’m only joking!” he said. “Remember this, Princess, I hold to the principle that a maiden has a full right to choose. I give you freedom. Only remember that your life’s happiness depends on your decision. Never mind me!”
— Ну, ну, шучу, шучу, — сказал он. — Помни одно, княжна: я держусь тех правил, что девица имеет полное право выбирать. И даю тебе свободу. Помни одно: от твоего решения зависит счастье жизни твоей. Обо мне нечего говорить.
“But I do not know, Father!”
— Да я не знаю... mon père.
“There’s no need to talk! He receives his orders and will marry you or anybody; but you are free to choose.... Go to your room, think it over, and come back in an hour and tell me in his presence: yes or no. I know you will pray over it. Well, pray if you like, but you had better think it over. Go! Yes or no, yes or no, yes or no!” he still shouted when the princess, as if lost in a fog, had already staggered out of the study.
— Нечего говорить! Ему велят, он не только на тебе, на ком хочешь женится; а ты свободна выбирать... Поди к себе, обдумай и через час приди ко мне и при нем скажи: да или нет. Я знаю, ты станешь молиться. Ну, пожалуй, молись. Только лучше подумай. Ступай. — Да или нет, да или нет, да или нет! — кричал он еще в то время, как княжна, как в тумане, шатаясь, уже вышла из кабинета.
Her fate was decided and happily decided. But what her father had said about Mademoiselle Bourienne was dreadful. It was untrue to be sure, but still it was terrible, and she could not help thinking of it. She was going straight on through the conservatory, neither seeing nor hearing anything, when suddenly the well-known whispering of Mademoiselle Bourienne aroused her. She raised her eyes, and two steps away saw Anatole embracing the Frenchwoman and whispering something to her. With a horrified expression on his handsome face, Anatole looked at Princess Mary, but did not at once take his arm from the waist of Mademoiselle Bourienne who had not yet seen her.
Судьба ее решилась и решилась счастливо. Но чтò отец сказал о m-lle Bourienne, — этот намек был ужасен. Неправда, положим, но всё-таки это было ужасно, она не могла не думать об этом. Она шла прямо перед собой через зимний сад, ничего не видя и не слыша, как вдруг знакомый шопот m-lle Bourienne разбудил ее. Она подняла глаза и в двух шагах от себя увидала Анатоля, который обнимал француженку и что-то шептал ей. Анатоль с страшным выражением на красивом лице оглянулся на княжну Марью и не выпустил в первую секунду талии m-lle Bourienne, которая не видала ее.
“Who’s that? Why? Wait a moment!” Anatole’s face seemed to say. Princess Mary looked at them in silence. She could not understand it. At last Mademoiselle Bourienne gave a scream and ran away. Anatole bowed to Princess Mary with a gay smile, as if inviting her to join in a laugh at this strange incident, and then shrugging his shoulders went to the door that led to his own apartments.
«Кто тут? Зачем? Подождите!» как будто говорило лицо Анатоля. Княжна Марья молча глядела на них. Она не могла понять этого. Наконец, m-lle Bourienne вскрикнула и убежала. Анатоль с веселою улыбкой поклонился княжне Марье, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем, и, пожав плечами, прошел в дверь, ведшую на его половину.
An hour later, Tíkhon came to call Princess Mary to the old prince; he added that Prince Vasíli was also there. When Tíkhon came to her Princess Mary was sitting on the sofa in her room, holding the weeping Mademoiselle Bourienne in her arms and gently stroking her hair. The princess’ beautiful eyes with all their former calm radiance were looking with tender affection and pity at Mademoiselle Bourienne’s pretty face.
Через час Тихон пришел звать княжну Марью. Он звал ее к князю и прибавил, что и князь Василий Сергеич там. Княжна, в то время как пришел Тихон, сидела на диване в своей комнате и держала в своих объятиях плачущую m-lle Bourienne. Княжна Марья тихо гладила ее по голове. Прекрасные глаза княжны, со всем своим прежним спокойствием и лучистостью, смотрели с нежною любовью и сожалением на хорошенькое личико m-lle Bourienne.
“No, Princess, I have lost your affection forever!” said Mademoiselle Bourienne.
— Non, princesse, je suis perdue pour toujours dans votre coeur, — говорила m-lle Bourienne.
“Why? I love you more than ever,” said Princess Mary, “and I will try to do all I can for your happiness.”
— Pourquoi? Je vous aime plus, que jamais, — говорила княжна Марья, et je tâcherai de faire tout ce qui est en mon pouvoir pour votre bonheur.
“But you despise me. You who are so pure can never understand being so carried away by passion. Oh, only my poor mother...”
— Mais vous me méprisez, vous si pure, vous ne comprendrez jamais cet égarement de la passion. Ah, ce n’est que ma pauvre mère...
“I quite understand,” answered Princess Mary, with a sad smile. “Calm yourself, my dear. I will go to my father,” she said, and went out.
— Je comprends tout, — отвечала княжна Марья, грустно улыбаясь. — Успокойтесь, мой друг. Я пойду к отцу, — сказала она и вышла.
Prince Vasíli, with one leg thrown high over the other and a snuffbox in his hand, was sitting there with a smile of deep emotion on his face, as if stirred to his heart’s core and himself regretting and laughing at his own sensibility, when Princess Mary entered. He hurriedly took a pinch of snuff.
Князь Василий, загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь над своею чувствительностью, сидел с улыбкой умиления на лице, когда вошла княжна Марья. Он поспешно поднес щепоть табаку к носу.
“Ah, my dear, my dear!” he began, rising and taking her by both hands. Then, sighing, he added: “My son’s fate is in your hands. Decide, my dear, good, gentle Marie, whom I have always loved as a daughter!”
— Ah, ma bonne, ma bonne, — сказал он, вставая и взяв ее за обе руки. Он вздохнул и прибавил: — Le sort de mon fils est en vos mains. Décidez, ma bonne, ma chère, ma douce Marie, qui j’ai toujours aimée, comme ma fille.
He drew back and a real tear appeared in his eye.
Он отошел. Действительная слеза показалась на его глазах.
“Fr... fr...” snorted Prince Bolkónski. “The prince is making a proposition to you in his pupil’s—I mean, his son’s—name. Do you wish or not to be Prince Anatole Kurágin’s wife? Reply: yes or no,” he shouted, “and then I shall reserve the right to state my opinion also. Yes, my opinion, and only my opinion,” added Prince Bolkónski, turning to Prince Vasíli and answering his imploring look. “Yes, or no?”
— Фр... фр... — фыркал князь Николай Андреич. — Князь от имени своего воспитанника... сына, тебе делает пропозицию. Хочешь ли ты или нет быть женою князя Анатоля Курагина? Ты говори: да или нет! — закричал он, — а потом я удерживаю за собой право сказать и свое мнение. Да, мое мнение и только свое мнение, — прибавил князь Николай Андреич, обращаясь к князю Василью и отвечая на его умоляющее выражение. — Да или нет?
“My desire is never to leave you, Father, never to separate my life from yours. I don’t wish to marry,” she answered positively, glancing at Prince Vasíli and at her father with her beautiful eyes.
— Мое желание, mon père, никогда не покидать вас, никогда не разделять своей жизни с вашею. Я не хочу выходить замуж, — сказала она решительно, взглянув своими прекрасными глазами на князя Василья и на отца.
“Humbug! Nonsense! Humbug, humbug, humbug!” cried Prince Bolkónski, frowning and taking his daughter’s hand; he did not kiss her, but only bending his forehead to hers just touched it, and pressed her hand so that she winced and uttered a cry.
— Вздор, глупости! Вздор, вздор, вздор! — нахмурившись, закричал князь Николай Андреич, взял дочь за руку, пригнул к себе и не поцеловал, но только пригнув свой лоб к ее лбу, дотронулся до нее и так сжал руку, которую он держал, что она поморщилась и вскрикнула.
Prince Vasíli rose.
Князь Василий встал.
“My dear, I must tell you that this is a moment I shall never, never forget. But, my dear, will you not give us a little hope of touching this heart, so kind and generous? Say ‘perhaps’... The future is so long. Say ‘perhaps.’”
— Ma chère, je vous dirai, que c’est un moment que je n’oubliеrаі jamais, jamais; mais, ma bonne, est-ce que vous ne nous donnerez pas un peu d’espérance de toucher ce coeur si bon, si généreux. Dites, que peut-être... L’avenir est si grand. Dites: peut-être.
“Prince, what I have said is all there is in my heart. I thank you for the honor, but I shall never be your son’s wife.”
— Князь, то, чтò я сказала, есть всё, чтò есть в моем сердце. Я благодарю за честь, но никогда не буду женой вашего сына.
“Well, so that’s finished, my dear fellow! I am very glad to have seen you. Very glad! Go back to your rooms, Princess. Go!” said the old prince. “Very, very glad to have seen you,” repeated he, embracing Prince Vasíli.
— Ну, и кончено, мой милый. Очень рад тебя видеть, очень рад тебя видеть. Поди к себе, княжна, поди, — говорил старый князь. — Очень, очень рад тебя видеть, — повторял он, обнимая князя Василья.
“My vocation is a different one,” thought Princess Mary. “My vocation is to be happy with another kind of happiness, the happiness of love and self-sacrifice. And cost what it may, I will arrange poor Amélie’s happiness, she loves him so passionately, and so passionately repents. I will do all I can to arrange the match between them. If he is not rich I will give her the means; I will ask my father and Andrew. I shall be so happy when she is his wife. She is so unfortunate, a stranger, alone, helpless! And, oh God, how passionately she must love him if she could so far forget herself! Perhaps I might have done the same!...” thought Princess Mary.
«Мое призвание другое, — думала про себя княжна Марья, мое призвание — быть счастливою другим счастием, счастьем любви и самопожертвования. И чего бы мне это ни стоило, я сделаю счастие бедной Amélie. Она так страстно его любит. Она так страстно раскаивается. Я всё сделаю, чтоб устроить ее брак с ним. Ежели он не богат, я дам ей средства, я попрошу отца, я попрошу Андрея. Я так буду счастлива, когда она будет его женою. Она так несчастлива, чужая, одинокая, без помощи! И Боже мой, как страстно она его любит, ежели она так могла забыть себя. Может быть, и я сделала бы то же!...» думала княжна Марья