On the twelfth of November, Kutúzov’s active army, in camp before Olmütz, was preparing to be reviewed next day by the two Emperors—the Russian and the Austrian. The Guards, just arrived from Russia, spent the night ten miles from Olmütz and next morning were to come straight to the review, reaching the field at Olmütz by ten o’clock.
12-го ноября кутузовская боевая армия, стоявшая лагерем около Ольмюца, готовилась к следующему дню на смотр двух императоров — русского и австрийского. Гвардия, только что подошедшая из России, ночевала в 15-ти верстах от Ольмюца и на другой день прямо на смотр, к 10-ти часам утра, вступила на ольмюцкое поле.
That day Nicholas Rostóv received a letter from Borís, telling him that the Ismáylov regiment was quartered for the night ten miles from Olmütz and that he wanted to see him as he had a letter and money for him. Rostóv was particularly in need of money now that the troops, after their active service, were stationed near Olmütz and the camp swarmed with well-provisioned sutlers and Austrian Jews offering all sorts of tempting wares. The Pávlograds held feast after feast, celebrating awards they had received for the campaign, and made expeditions to Olmütz to visit a certain Caroline the Hungarian, who had recently opened a restaurant there with girls as waitresses. Rostóv, who had just celebrated his promotion to a cornetcy and bought Denísov’s horse, Bedouin, was in debt all round, to his comrades and the sutlers. On receiving Borís’ letter he rode with a fellow officer to Olmütz, dined there, drank a bottle of wine, and then set off alone to the Guards’ camp to find his old playmate. Rostóv had not yet had time to get his uniform. He had on a shabby cadet jacket, decorated with a soldier’s cross, equally shabby cadet’s riding breeches lined with worn leather, and an officer’s saber with a sword knot. The Don horse he was riding was one he had bought from a Cossack during the campaign, and he wore a crumpled hussar cap stuck jauntily back on one side of his head. As he rode up to the camp he thought how he would impress Borís and all his comrades of the Guards by his appearance—that of a fighting hussar who had been under fire.
Николай Ростов в этот день получил от Бориса записку, извещавшую его, что Измайловский полк ночует в 15-ти верстах не доходя Ольмюца, и что Борис ждет его, чтобы передать письмо и деньги. Деньги были особенно нужны Ростову теперь, когда, вернувшись из похода, войска остановились под Ольмюцем, и хорошо снабженные маркитанты и австрийские жиды, предлагая всякого рода соблазны, наполняли лагерь. У павлоградцев шли пиры за пирами, празднования полученных за поход наград и поездки в Ольмюц к вновь прибывшей туда Каролине Венгерке, открывшей там трактир с женскою прислугой. Ростов недавно отпраздновал свое вышедшее производство в корнеты, купил Бедуина, лошадь Денисова, и был кругом должен товарищам и маркитантам. Получив записку Бориса, Ростов с товарищем поехал до Ольмюца, там пообедал, выпил бутылку вина и один поехал в гвардейский лагерь отыскать своего товарища детства. Ростов еще не успел обмундироваться. На нем была затасканная юнкерская куртка с солдатским крестом, такие же, подбитые затертой кожей, рейтузы и офицерская с темляком сабля; лошадь, на которой он ехал, была донская, купленная походом у казака; гусарская измятая шапочка была ухарски надета назад и набок. Подъезжая к лагерю Измайловского полка, он думал о том, как он поразит Бориса и всех его товарищей-гвардейцев своим обстреленным боевым гусарским видом.
The Guards had made their whole march as if on a pleasure trip, parading their cleanliness and discipline. They had come by easy stages, their knapsacks conveyed on carts, and the Austrian authorities had provided excellent dinners for the officers at every halting place. The regiments had entered and left the town with their bands playing, and by the Grand Duke’s orders the men had marched all the way in step (a practice on which the Guards prided themselves), the officers on foot and at their proper posts. Borís had been quartered, and had marched all the way, with Berg who was already in command of a company. Berg, who had obtained his captaincy during the campaign, had gained the confidence of his superiors by his promptitude and accuracy and had arranged his money matters very satisfactorily. Borís, during the campaign, had made the acquaintance of many persons who might prove useful to him, and by a letter of recommendation he had brought from Pierre had become acquainted with Prince Andrew Bolkónski, through whom he hoped to obtain a post on the commander in chief’s staff. Berg and Borís, having rested after yesterday’s march, were sitting, clean and neatly dressed, at a round table in the clean quarters allotted to them, playing chess. Berg held a smoking pipe between his knees. Borís, in the accurate way characteristic of him, was building a little pyramid of chessmen with his delicate white fingers while awaiting Berg’s move, and watched his opponent’s face, evidently thinking about the game as he always thought only of whatever he was engaged on.
Гвардия весь поход прошла, как на гуляньи, щеголяя своею чистотой и дисциплиной. Переходы были малые, ранцы везли на подводах, офицерам австрийское начальство готовило на всех переходах прекрасные обеды. Полки вступали и выступали из городов с музыкой, и весь поход (чем гордились гвардейцы), по приказанию великого князя, люди шли в ногу, а офицеры пешком на своих местах. Борис всё время похода шел и стоял с Бергом, теперь уже ротным командиром. Берг, во время похода получив роту, успел своею исполнительностью и аккуратностью заслужить доверие начальства и устроил весьма выгодно свои экономические дела; Борис во время похода сделал много знакомств с людьми, которые могли быть ему полезными, и через рекомендательное письмо, привезенное им от Пьера, познакомился с князем Андреем Болконским, через которого он надеялся получить место в штабе главнокомандующего. Берг и Борис, чисто и аккуратно одетые, отдохнув после последнего дневного перехода, сидели в чистой отведенной им квартире перед круглым столом и играли в шахматы. Берг держал между колен курящуюся трубочку. Борис с свойственною ему аккуратностью, белыми тонкими руками пирамидкой уставлял шашки, ожидая хода Берга, и глядел на лицо своего партнера, видимо думая об игре, как он и всегда думал только о том, чем он был занят.
“Well, how are you going to get out of that?” he remarked.
— Ну-ка, как вы из этого выйдете? — сказал он.
“We’ll try to,” replied Berg, touching a pawn and then removing his hand.
— Будем стараться, — отвечал Берг, дотрогиваясь до пешки и опять опуская руку.
At that moment the door opened.
В это время дверь отворилась.
“Here he is at last!” shouted Rostóv. “And Berg too! Oh, you petisenfans, allay cushay dormir!” he exclaimed, imitating his Russian nurse’s French, at which he and Borís used to laugh long ago.
— Вот он, наконец! — закричал Ростов. — И Берг тут! Ах ты, петизанфан, але куше дормир! — закричал он, повторяя слова няньки, над которыми они смеивались когда-то вместе с Борисом.
“Dear me, how you have changed!” Borís rose to meet Rostóv, but in doing so did not omit to steady and replace some chessmen that were falling. He was about to embrace his friend, but Nicholas avoided him. With that peculiar feeling of youth, that dread of beaten tracks, and wish to express itself in a manner different from that of its elders which is often insincere, Nicholas wished to do something special on meeting his friend. He wanted to pinch him, push him, do anything but kiss him—a thing everybody did. But notwithstanding this, Borís embraced him in a quiet, friendly way and kissed him three times.
— Батюшки! кàк ты переменился! — Борис встал навстречу Ростову, но, вставая, не забыл поддержать и поставить на место падавшие шахматы и хотел обнять своего друга, но Николай отсторонился от него. С тем особенным чувством молодости, которая боится битых дорог, хочет, не подражая другим, по новому, по-своему выражать свои чувства, только бы не так, как выражают это, часто притворно, старшие, Николай хотел что-нибудь особенное сделать при свидании с другом: он хотел как-нибудь ущипнуть, толкнуть Бориса, но только никак не поцеловаться, как это делали все. Борис же, напротив, спокойно и дружелюбно обнял и три раза поцеловал Ростова.
They had not met for nearly half a year and, being at the age when young men take their first steps on life’s road, each saw immense changes in the other, quite a new reflection of the society in which they had taken those first steps. Both had changed greatly since they last met and both were in a hurry to show the changes that had taken place in them.
Они полгода не видались почти; и в том возрасте, когда молодые люди делают первые шаги на пути жизни, оба нашли друг в друге огромные перемены, совершенно новые отражения тех обществ, в которых они сделали свои первые шаги жизни. Оба много переменились с своего последнего свидания и оба хотели поскорее выказать друг другу происшедшие в них перемены.
“Oh, you damned dandies! Clean and fresh as if you’d been to a fete, not like us sinners of the line,” cried Rostóv, with martial swagger and with baritone notes in his voice, new to Borís, pointing to his own mud-bespattered breeches. The German landlady, hearing Rostóv’s loud voice, popped her head in at the door.
— Ах вы, полотеры проклятые! Чистенькие, свеженькие, точно с гулянья, не то, чтò мы грешные, армейщина, — говорил Ростов с новыми для Бориса баритонными звуками в голосе и армейскими ухватками, указывая на свои забрызганные грязью рейтузы. Хозяйка-немка высунулась из двери на громкий голос Ростова.
“Eh, is she pretty?” he asked with a wink.
— Чтò, хорошенькая? — сказал он, подмигнув.
“Why do you shout so? You’ll frighten them!” said Borís. “I did not expect you today,” he added. “I only sent you the note yesterday by Bolkónski—an adjutant of Kutúzov’s, who’s a friend of mine. I did not think he would get it to you so quickly.... Well, how are you? Been under fire already?” asked Borís.
— Что ты так кричишь! Ты их напугаешь, — сказал Борис. — А я тебя не ждал нынче, — прибавил он. — Я вчера только отдал тебе записку через одного знакомого адъютанта кутузовского — Болконского. Я не думал, что он так скоро тебе доставит... Ну, чтò ты, как? Уже обстрелян? — спросил Борис.
Without answering, Rostóv shook the soldier’s Cross of St. George fastened to the cording of his uniform and, indicating a bandaged arm, glanced at Berg with a smile.
Ростов, не отвечая, тряхнул по солдатскому георгиевскому кресту, висевшему на снурках мундира, и, указывая на свою подвязанную руку, улыбаясь, взглянул на Берга.
“As you see,” he said.
— Как видишь, — сказал он.
“Indeed? Yes, yes!” said Borís, with a smile. “And we too have had a splendid march. You know, of course, that His Imperial Highness rode with our regiment all the time, so that we had every comfort and every advantage. What receptions we had in Poland! What dinners and balls! I can’t tell you. And the Tsarévich was very gracious to all our officers.”
— Вот как, да, да! — улыбаясь, сказал Борис, — а мы тоже славный поход сделали. Ведь ты знаешь, цесаревич постоянно ехал при нашем полку, так что у нас были все удобства и все выгоды. В Польше чтò за приемы были, чтò за обеды, балы — я не могу тебе рассказать. И цесаревич очень милостив был ко всем нашим офицерам.
And the two friends told each other of their doings, the one of his hussar revels and life in the fighting line, the other of the pleasures and advantages of service under members of the Imperial family.
И оба приятеля рассказывали друг другу — один о своих гусарских кутежах и боевой жизни, другой о приятности и выгодах службы под командою высокопоставленных лиц и т. п.
“Oh, you Guards!” said Rostóv. “I say, send for some wine.”
— О, гвардия! — сказал Ростов. — А вот чтò, пошли-ка за вином.
Borís made a grimace.
Борис поморщился.
“If you really want it,” said he.
— Ежели непременно хочешь, — сказал он.
He went to his bed, drew a purse from under the clean pillow, and sent for wine.
И, подойдя к кровати, из-под чистых подушек достал кошелек и велел принести вина.
“Yes, and I have some money and a letter to give you,” he added.
— Да, и тебе отдать деньги и письмо, — прибавил он.
Rostóv took the letter and, throwing the money on the sofa, put both arms on the table and began to read. After reading a few lines, he glanced angrily at Berg, then, meeting his eyes, hid his face behind the letter.
Ростов взял письмо и, бросив на диван деньги, облокотился обеими руками на стол и стал читать. Он прочел несколько строк и злобно взглянул на Берга. Встретив его взгляд, Ростов закрыл лицо письмом.
“Well, they’ve sent you a tidy sum,” said Berg, eying the heavy purse that sank into the sofa. “As for us, Count, we get along on our pay. I can tell you for myself...”
— Однако денег вам порядочно прислали, — сказал Берг, глядя на тяжелый, вдавившийся в диван кошелек. — Вот мы так и жалованьем, граф, пробиваемся. Я вам скажу про себя...
“I say, Berg, my dear fellow,” said Rostóv, “when you get a letter from home and meet one of your own people whom you want to talk everything over with, and I happen to be there, I’ll go at once, to be out of your way! Do go somewhere, anywhere... to the devil!” he exclaimed, and immediately seizing him by the shoulder and looking amiably into his face, evidently wishing to soften the rudeness of his words, he added, “Don’t be hurt, my dear fellow; you know I speak from my heart as to an old acquaintance.” “Oh, don’t mention it, Count! I quite understand,” said Berg, getting up and speaking in a muffled and guttural voice.
— Вот чтò, Берг, милый мой, — сказал Ростов. — Когда вы получите из дома письмо и встретитесь с своим человеком, у которого вам захочется расспросить про всё, и я буду тут, я сейчас уйду, чтобы не мешать вам. Послушайте, уйдите, пожалуйста, куда-нибудь, куда-нибудь... к чорту! — крикнул он и тотчас же, схватив его за плечо и ласково глядя в его лицо, видимо, стараясь смягчить грубость своих слов, прибавил: — вы знаете, не сердитесь; милый, голубчик, я от души говорю, как нашему старому знакомому. — Ах, помилуйте, граф, я очень понимаю, — сказал Берг, вставая и говоря в себя горловым голосом.
“Go across to our hosts: they invited you,” added Borís.
— Вы к хозяевам пойдите: они вас звали, — прибавил Борис.
Berg put on the cleanest of coats, without a spot or speck of dust, stood before a looking glass and brushed the hair on his temples upwards, in the way affected by the Emperor Alexander, and, having assured himself from the way Rostóv looked at it that his coat had been noticed, left the room with a pleasant smile.
Берг надел чистейший, без пятнушка и соринки, сюртучок, взбил перед зеркалом височки кверху, как носил Александр Павлович, и, убедившись по взгляду Ростова, что его сюртучок был замечен, с приятною улыбкой вышел из комнаты.
“Oh dear, what a beast I am!” muttered Rostóv, as he read the letter.
— Ах, какая я скотина, однако! — проговорил Ростов, читая письмо.
“Oh, what a pig I am, not to have written and to have given them such a fright! Oh, what a pig I am!” he repeated, flushing suddenly. “Well, have you sent Gabriel for some wine? All right let’s have some!”
— Ах, какая я свинья, однако, что я ни разу не писал и так напугал их. Ах, какая я свинья! — повторил он, вдруг покраснев. — Чтò же, пошли за вином Гаврилу! Ну, ладно, хватим! — сказал он...
In the letter from his parents was enclosed a letter of recommendation to Bagratión which the old countess at Anna Mikháylovna’s advice had obtained through an acquaintance and sent to her son, asking him to take it to its destination and make use of it.
В письмах родных было вложено еще рекомендательное письмо к князю Багратиону, которое, по совету Анны Михайловны, через знакомых достала старая графиня и посылала сыну, прося его снести по назначению и им воспользоваться.
“What nonsense! Much I need it!” said Rostóv, throwing the letter under the table.
— Вот глупости! Очень мне нужно, — сказал Ростов, бросая письмо под стол.
“Why have you thrown that away?” asked Borís.
— Зачем ты это бросил? —спросил Борис.
“It is some letter of recommendation... what the devil do I want it for!”
— Письмо какое-то рекомендательное, чорта ли мне в письме!
“Why ‘What the devil’?” said Borís, picking it up and reading the address. “This letter would be of great use to you.”
— Как чорта ли в письме? — поднимая и читая надпись, сказал Борис.— Письмо это очень нужное для тебя.
“I want nothing, and I won’t be anyone’s adjutant.”
— Мне ничего не нужно, и я в адъютанты ни к кому не пойду.
“Why not?” inquired Borís.
— Отчего же? — спросил Борис.
“It’s a lackey’s job!”
— Лакейская должность!
“You are still the same dreamer, I see,” remarked Borís, shaking his head.
— Ты всё такой же мечтатель, я вижу, — покачивая головою, сказал Борис.
“And you’re still the same diplomatist! But that’s not the point... Come, how are you?” asked Rostóv.
— А ты всё такой же дипломат. Ну, да не в том дело... Ну, ты чтò? — спросил Ростов.
“Well, as you see. So far everything’s all right, but I confess I should much like to be an adjutant and not remain at the front.”
— Да вот, как видишь. До сих пор всё хорошо; но признаюсь, желал бы и очень попасть в адъютанты, а не оставаться во фронте.
“Because when once a man starts on military service, he should try to make as successful a career of it as possible.”
— Затем, что, уже раз пойдя по карьере военной службы, надо стараться сделать, коль возможно, блестящую карьеру.
“Oh, that’s it!” said Rostóv, evidently thinking of something else.
— Да, вот как! — сказал Ростов, видимо думая о другом.
He looked intently and inquiringly into his friend’s eyes, evidently trying in vain to find the answer to some question.
Он пристально и вопросительно смотрел в глаза своему другу, видимо тщетно отыскивая разрешения какого-то вопроса.
Old Gabriel brought in the wine.
Старик Гаврило принес вино.
“Shouldn’t we now send for Berg?” asked Borís. “He would drink with you. I can’t.” “Well, send for him... and how do you get on with that German?” asked Rostóv, with a contemptuous smile.
— Не послать ли теперь за Альфонс Карлычем? — сказал Борис. — Он выпьет с тобой, а я не могу. — Пошли, пошли! Ну, чтò эта немчура? — сказал Ростов с презрительною улыбкой.
“He is a very, very nice, honest, and pleasant fellow,” answered Borís.
— Он очень, очень хороший, честный и приятный человек, — сказал Борис.
Again Rostóv looked intently into Borís’ eyes and sighed. Berg returned, and over the bottle of wine conversation between the three officers became animated. The Guardsmen told Rostóv of their march and how they had been made much of in Russia, Poland, and abroad. They spoke of the sayings and doings of their commander, the Grand Duke, and told stories of his kindness and irascibility. Berg, as usual, kept silent when the subject did not relate to himself, but in connection with the stories of the Grand Duke’s quick temper he related with gusto how in Galicia he had managed to deal with the Grand Duke when the latter made a tour of the regiments and was annoyed at the irregularity of a movement. With a pleasant smile Berg related how the Grand Duke had ridden up to him in a violent passion, shouting: “Arnauts!” (“Arnauts” was the Tsarévich’s favorite expression when he was in a rage) and called for the company commander.
Ростов пристально еще раз посмотрел в глаза Борису и вздохнул. Берг вернулся, и за бутылкой вина разговор между тремя офицерами оживился. Гвардейцы рассказывали Ростову о своем походе, о том, как их чествовали в России, Польше и за границей. Рассказывали о словах и поступках их командира, великого князя, анекдоты о его доброте и вспыльчивости. Берг, как и обыкновенно, молчал, когда дело касалось не лично его, но по случаю анекдотов о вспыльчивости великого князя с наслаждением рассказал, как в Галиции ему удалось говорить с великим князем, когда он объезжал полки и гневался за неправильность движения. С приятною улыбкой на лице он рассказал, как великий князь, очень разгневанный, подъехав к нему, закричал: «Арнауты!» (Арнауты — была любимая поговорка цесаревича, когда он был в гневе) и потребовал ротного командира.
“Would you believe it, Count, I was not at all alarmed, because I knew I was right. Without boasting, you know, I may say that I know the Army Orders by heart and know the Regulations as well as I do the Lord’s Prayer. So, Count, there never is any negligence in my company, and so my conscience was at ease. I came forward....” (Berg stood up and showed how he presented himself, with his hand to his cap, and really it would have been difficult for a face to express greater respect and self-complacency than his did.) “Well, he stormed at me, as the saying is, stormed and stormed and stormed! It was not a matter of life but rather of death, as the saying is. ‘Albanians!’ and ‘devils!’ and ‘To Siberia!’” said Berg with a sagacious smile. “I knew I was in the right so I kept silent; was not that best, Count?... ‘Hey, are you dumb?’ he shouted. Still I remained silent. And what do you think, Count? The next day it was not even mentioned in the Orders of the Day. That’s what keeping one’s head means. That’s the way, Count,” said Berg, lighting his pipe and emitting rings of smoke.
— Поверите ли, граф, я ничего не испугался, потому что я знал, что я прав. Я, знаете, граф, не хвалясь, могу сказать, что я приказы по полку наизусть знаю и устав тоже знаю, как Отче наш на небесех. Поэтому, граф, у меня по роте упущений не бывает. Вот моя совесть и спокойна. Я явился. (Берг привстал и представил в лицах, как он с рукой к козырьку явился. Действительно, трудно было изобразить в лице более почтительности и самодовольства.) Уж он меня пушил, как это говорится, пушил, пушил; пушил не на живот, а на смерть, как говорится; и «Арнауты», и «черти», и «в Сибирь», — говорил Берг, проницательно улыбаясь. — Я знаю, что я прав, и потому молчу, не так ли, граф? «Что, ты немой, что ли?» он закричал. Я всё молчу. Чтò ж вы думаете, граф? На другой день и в приказе не было: вот чтò значит не потеряться. Так-то, граф, — говорил Берг, закуривая трубку и пуская колечки.
“Yes, that was fine,” said Rostóv, smiling.
— Да, это славно, — улыбаясь, сказал Ростов.
But Borís noticed that he was preparing to make fun of Berg, and skillfully changed the subject. He asked him to tell them how and where he got his wound. This pleased Rostóv and he began talking about it, and as he went on became more and more animated. He told them of his Schön Grabern affair, just as those who have taken part in a battle generally do describe it, that is, as they would like it to have been, as they have heard it described by others, and as sounds well, but not at all as it really was. Rostóv was a truthful young man and would on no account have told a deliberate lie. He began his story meaning to tell everything just as it happened, but imperceptibly, involuntarily, and inevitably he lapsed into falsehood. If he had told the truth to his hearers—who like himself had often heard stories of attacks and had formed a definite idea of what an attack was and were expecting to hear just such a story—they would either not have believed him or, still worse, would have thought that Rostóv was himself to blame since what generally happens to the narrators of cavalry attacks had not happened to him. He could not tell them simply that everyone went at a trot and that he fell off his horse and sprained his arm and then ran as hard as he could from a Frenchman into the wood. Besides, to tell everything as it really happened, it would have been necessary to make an effort of will to tell only what happened. It is very difficult to tell the truth, and young people are rarely capable of it. His hearers expected a story of how beside himself and all aflame with excitement, he had flown like a storm at the square, cut his way in, slashed right and left, how his saber had tasted flesh and he had fallen exhausted, and so on. And so he told them all that.
Но Борис, заметив, что Ростов сбирался посмеяться над Бергом, искусно отклонил разговор. Он попросил Ростова рассказать о том, как и где он получил рану. Ростову это было приятно, и он начал рассказывать, во время рассказа всё более и более одушевляясь. Он рассказал им свое Шенграбенское дело совершенно так, как обыкновенно рассказывают про сражения участвовавшие в них, то есть так, как им хотелось бы, чтоб оно было, так, как они слыхали от других рассказчиков, так как красивее было рассказывать, но совершенно не так, как оно было. Ростов был правдивый молодой человек, он ни за чтò умышленно не сказал бы неправды. Он начал рассказывать с намерением рассказать всё, как оно точно было, но незаметно, невольно и неизбежно для себя перешел в неправду. Ежели бы он рассказал правду этим слушателям, которые, как и он сам, слышали уже множество раз рассказы об атаках и составили себе определенное понятие о том, чтò такое была атака, и ожидали точно такого же рассказа, — или бы они не поверили ему, или, чтò еще хуже, подумали бы, что Ростов был сам виноват в том, что с ним не случилось того, чтò случается обыкновенно с рассказчиками кавалерийских атак. Не мог он им рассказать так просто, что поехали все рысью, он упал с лошади, свихнул руку и изо всех сил побежал в лес от француза. Кроме того, для того чтобы рассказать всё, как было, надо было сделать усилие над собой, чтобы рассказывать только то, чтò было. Рассказать правду очень трудно; и молодые люди редко на это способны. Они ждали рассказа о том, как горел он весь в огне, сам себя не помня, как бурею налетал на каре; как врубался в него, рубил направо и налево; как сабля отведала мяса, и как он падал в изнеможении, и тому подобное. И он рассказал им всё это.
In the middle of his story, just as he was saying: “You cannot imagine what a strange frenzy one experiences during an attack,” Prince Andrew, whom Borís was expecting, entered the room. Prince Andrew, who liked to help young men, was flattered by being asked for his assistance and being well disposed toward Borís, who had managed to please him the day before, he wished to do what the young man wanted. Having been sent with papers from Kutúzov to the Tsarévich, he looked in on Borís, hoping to find him alone. When he came in and saw an hussar of the line recounting his military exploits (Prince Andrew could not endure that sort of man), he gave Borís a pleasant smile, frowned as with half-closed eyes he looked at Rostóv, bowed slightly and wearily, and sat down languidly on the sofa: he felt it unpleasant to have dropped in on bad company. Rostóv flushed up on noticing this, but he did not care, this was a mere stranger. Glancing, however, at Borís, he saw that he too seemed ashamed of the hussar of the line. In spite of Prince Andrew’s disagreeable, ironical tone, in spite of the contempt with which Rostóv, from his fighting army point of view, regarded all these little adjutants on the staff of whom the newcomer was evidently one, Rostóv felt confused, blushed, and became silent. Borís inquired what news there might be on the staff, and what, without indiscretion, one might ask about our plans.
В середине его рассказа, в то время как он говорил: «ты не можешь представить, какое странное чувство бешенства испытываешь во время атаки», в комнату вошел князь Андрей Болконский, которого ждал Борис. Князь Андрей, любивший покровительственные отношения к молодым людям, польщенный тем, что к нему обращались за протекцией, и хорошо расположенный к Борису, который умел ему понравиться накануне, желал исполнить желание молодого человека. Присланный с бумагами от Кутузова к цесаревичу, он зашел к молодому человеку, надеясь застать его одного. Войдя в комнату и увидав рассказывающего военные похождения армейского гусара (сорт людей, которых терпеть не мог князь Андрей), он ласково улыбнулся Борису, поморщился, прищурился на Ростова и, слегка поклонившись, устало и лениво сел на диван. Ему неприятно было, что он попал в дурное общество. Ростов вспыхнул, поняв это. Но это было ему всё равно: это был чужой человек. Но, взглянув на Бориса, он увидал, что и ему как будто стыдно за армейского гусара. Несмотря на неприятный, насмешливый тон князя Андрея, несмотря на общее презрение, которое с своей армейской боевой точки зрения имел Ростов ко всем этим штабным адъютантикам, к которым, очевидно, причислялся и вошедший, Ростов почувствовал себя сконфуженным, покраснел и замолчал. Борис спросил, какие новости в штабе, и чтò, без нескромности, слышно о наших предположениях?
“We shall probably advance,” replied Bolkónski, evidently reluctant to say more in the presence of a stranger.
— Вероятно, пойдут вперед, — видимо, не желая при посторонних говорить более, отвечал Болконский.
Berg took the opportunity to ask, with great politeness, whether, as was rumored, the allowance of forage money to captains of companies would be doubled. To this Prince Andrew answered with a smile that he could give no opinion on such an important government order, and Berg laughed gaily.
Берг воспользовался случаем спросить с особенною учтивостию, будут ли выдавать теперь, как слышно было, удвоенное фуражное армейским ротным командирам? На это князь Андрей с улыбкой отвечал, что он не может судить о столь важных государственных распоряжениях, и Берг радостно рассмеялся.
“As to your business,” Prince Andrew continued, addressing Borís, “we will talk of it later” (and he looked round at Rostóv). “Come to me after the review and we will do what is possible.”
— О вашем деле, — обратился князь Андрей опять к Борису, — мы поговорим после, и он оглянулся на Ростова. — Вы приходите ко мне после смотра, мы всё сделаем, чтò можно будет.
And, having glanced round the room, Prince Andrew turned to Rostóv, whose state of unconquerable childish embarrassment now changing to anger he did not condescend to notice, and said: “I think you were talking of the Schön Grabern affair? Were you there?”
И, оглянув комнату, он обратился к Ростову, которого положение детского непреодолимого конфуза, переходящего в озлобление, он и не удостоивал заметить, и сказал: — Вы, кажется, про Шенграбенское дело рассказывали? Вы были там?
“I was there,” said Rostóv angrily, as if intending to insult the aide-de-camp.
— Я был там, — с озлоблением сказал Ростов, как будто бы этим желая оскорбить адъютанта.
Bolkónski noticed the hussar’s state of mind, and it amused him. With a slightly contemptuous smile, he said: “Yes, there are many stories now told about that affair!” “Yes, stories!” repeated Rostóv loudly, looking with eyes suddenly grown furious, now at Borís, now at Bolkónski. “Yes, many stories! But our stories are the stories of men who have been under the enemy’s fire! Our stories have some weight, not like the stories of those fellows on the staff who get rewards without doing anything!”
Болконский заметил состояние гусара, и оно ему показалось забавно. Он слегка-презрительно улыбнулся. — Да! много теперь рассказов про это дело. — Да, рассказов! — громко заговорил Ростов, вдруг сделавшимися бешеными глазами глядя то на Бориса, то на Болконского, — да, рассказов много, но наши рассказы — рассказы тех, которые были в самом огне неприятеля, наши рассказы имеют вес, а не рассказы тех штабных молодчиков, которые получают награды, ничего не делая.
“Of whom you imagine me to be one?” said Prince Andrew, with a quiet and particularly amiable smile.
— К которым, вы предполагаете, что я принадлежу? — спокойно и особенно приятно улыбаясь, проговорил князь Андрей.
A strange feeling of exasperation and yet of respect for this man’s self-possession mingled at that moment in Rostóv’s soul.
Странное чувство озлобления и вместе с тем уважения к спокойствию этой фигуры соединилось в это время в душе Ростова.
“I am not talking about you,” he said, “I don’t know you and, frankly, I don’t want to. I am speaking of the staff in general.”
— Я говорю не про вас, — сказал он, — я вас не знаю и, признаюсь, не желаю знать. Я говорю вообще про штабных.
“And I will tell you this,” Prince Andrew interrupted in a tone of quiet authority, “you wish to insult me, and I am ready to agree with you that it would be very easy to do so if you haven’t sufficient self-respect, but admit that the time and place are very badly chosen. In a day or two we shall all have to take part in a greater and more serious duel, and besides, Drubetskóy, who says he is an old friend of yours, is not at all to blame that my face has the misfortune to displease you. However,” he added rising, “you know my name and where to find me, but don’t forget that I do not regard either myself or you as having been at all insulted, and as a man older than you, my advice is to let the matter drop. Well then, on Friday after the review I shall expect you, Drubetskóy. Au revoir!” exclaimed Prince Andrew, and with a bow to them both he went out.
— А я вам вот чтò скажу, — с спокойною властию в голосе перебил его князь Андрей. — Вы хотите оскорбить меня, и я готов согласиться с вами, что это очень легко сделать, ежели вы не будете иметь достаточного уважения к самому себе; но согласитесь, что и время и место весьма дурно для этого выбраны. На-днях всем нам придется быть на большой, более серьезной дуэли, а кроме того, Друбецкой, который говорит, что он ваш старый приятель, нисколько не виноват в том, что моя физиономия имела несчастие вам не понравиться. Впрочем, — сказал он, вставая, — вы знаете мою фамилию и знаете, где найти меня; но не забудьте, — прибавил он, — что я не считаю нисколько ни себя, ни вас оскорбленным, и мой совет, как человека старше вас, оставить это дело без последствий. Так в пятницу, после смотра, я жду вас, Друбецкой; до свидания, — заключил князь Андрей и вышел, поклонившись обоим.
Only when Prince Andrew was gone did Rostóv think of what he ought to have said. And he was still more angry at having omitted to say it. He ordered his horse at once and, coldly taking leave of Borís, rode home. Should he go to headquarters next day and challenge that affected adjutant, or really let the matter drop, was the question that worried him all the way. He thought angrily of the pleasure he would have at seeing the fright of that small and frail but proud man when covered by his pistol, and then he felt with surprise that of all the men he knew there was none he would so much like to have for a friend as that very adjutant whom he so hated.
Ростов вспомнил то, чтò ему надо было ответить, только тогда, когда он уже вышел. И еще более был он сердит за то, что забыл сказать это. Ростов сейчас же велел подать свою лошадь и, сухо простившись с Борисом, поехал к себе. Ехать ли ему завтра в главную квартиру и вызвать этого ломающегося адъютанта или, в самом деле, оставить это дело так? был вопрос, который мучил его всю дорогу. То он с злобой думал о том, с каким бы удовольствием он увидал испуг этого маленького, слабого и гордого человечка под его пистолетом, то он с удивлением чувствовал, что из всех людей, которых он знал, никого бы он столько не желал иметь своим другом, как этого ненавидимого им адъютантика.