On his return to Moscow from the army, Nicholas Rostóv was welcomed by his home circle as the best of sons, a hero, and their darling Nikólenka; by his relations as a charming, attractive, and polite young man; by his acquaintances as a handsome lieutenant of hussars, a good dancer, and one of the best matches in the city.
Вернувшись в Москву из армии, Николай Ростов был принят домашними как лучший сын, герой и ненаглядный Николушка; родными — как милый, приятный и почтительный молодой человек; знакомыми — как красивый гусарский поручик, ловкий танцор и один из лучших женихов Москвы.
The Rostóvs knew everybody in Moscow. The old count had money enough that year, as all his estates had been remortgaged, and so Nicholas, acquiring a trotter of his own, very stylish riding breeches of the latest cut, such as no one else yet had in Moscow, and boots of the latest fashion, with extremely pointed toes and small silver spurs, passed his time very gaily. After a short period of adapting himself to the old conditions of life, Nicholas found it very pleasant to be at home again. He felt that he had grown up and matured very much. His despair at failing in a Scripture examination, his borrowing money from Gavríl to pay a sleigh driver, his kissing Sónya on the sly—he now recalled all this as childishness he had left immeasurably behind. Now he was a lieutenant of hussars, in a jacket laced with silver, and wearing the Cross of St. George, awarded to soldiers for bravery in action, and in the company of well-known, elderly, and respected racing men was training a trotter of his own for a race. He knew a lady on one of the boulevards whom he visited of an evening. He led the mazurka at the Arkhárovs’ ball, talked about the war with Field Marshal Kámenski, visited the English Club, and was on intimate terms with a colonel of forty to whom Denísov had introduced him.
Знакомство у Ростовых была вся Москва; денег в нынешний год у старого графа было достаточно, потому что были перезаложены все имения, и потому Николушка, заведя своего собственного рысака и самые модные рейтузы, особенные, каких ни у кого еще в Москве не было, и сапоги, самые модные, с самыми острыми носками и маленькими серебряными шпорами, проводил время очень весело. Ростов, вернувшись домой, испытал приятное чувство после некоторого промежутка времени примеривания себя к старым условиям жизни. Ему казалось, что он очень возмужал и вырос. Отчаяние за невыдержанный из закона Божьего экзамен, занимание денег у Гаврилы на извозчика, тайные поцелуи с Соней, он про всё это вспоминал, как про ребячество, от которого он неизмеримо был далек теперь. Теперь он — гусарский поручик в серебряном ментике, с солдатским Георгием, готовит своего рысака на бег, вместе с известными охотниками, пожилыми, почтенными. У него знакомая дама на бульваре, к которой он ездит вечером. Он дирижировал мазурку на бале у Архаровых, разговаривал о войне с фельдмаршалом Каменским, бывал в английском клубе, и был на ты с одним сорокалетним полковником, с которым познакомил его Денисов.
His passion for the Emperor had cooled somewhat in Moscow. But still, as he did not see him and had no opportunity of seeing him, he often spoke about him and about his love for him, letting it be understood that he had not told all and that there was something in his feelings for the Emperor not everyone could understand, and with his whole soul he shared the adoration then common in Moscow for the Emperor, who was spoken of as the “angel incarnate.”
Страсть его к государю несколько ослабела в Москве, так как он за это время не видал его. Но он всё-таки часто рассказывал о государе, о своей любви к нему, давая чувствовать, что он еще не всё рассказывает, что что-то еще есть в его чувстве к государю, чтò не может быть всем понятно; и от всей души разделял общее в то время в Москве чувство обожания к императору Александру Павловичу, которому в Москве в то время было дано наименование «ангела во плоти».
During Rostóv’s short stay in Moscow, before rejoining the army, he did not draw closer to Sónya, but rather drifted away from her. She was very pretty and sweet, and evidently deeply in love with him, but he was at the period of youth when there seems so much to do that there is no time for that sort of thing and a young man fears to bind himself and prizes his freedom which he needs for so many other things. When he thought of Sónya, during this stay in Moscow, he said to himself, “Ah, there will be, and there are, many more such girls somewhere whom I do not yet know. There will be time enough to think about love when I want to, but now I have no time.” Besides, it seemed to him that the society of women was rather derogatory to his manhood. He went to balls and into ladies’ society with an affectation of doing so against his will. The races, the English Club, sprees with Denísov, and visits to a certain house—that was another matter and quite the thing for a dashing young hussar!
В это короткое пребывание Ростова в Москве, до отъезда в армию, он не сблизился, а напротив разошелся с Соней. Она была очень хороша, мила, и, очевидно, страстно влюблена в него; но он был в той поре молодости, когда кажется так много дела, что некогда этим заниматься, и молодой человек боится связываться — дорожит своею свободой, которая ему нужна на многое другое. Когда он думал о Соне в это новое пребывание в Москве, он говорил себе: «Э! еще много, много таких будет и есть там, где-то, мне еще неизвестных. Еще успею, когда захочу, заняться и любовью, а теперь некогда». Кроме того, ему казалось что-то унизительное для своего мужества в женском обществе. Он ездил на балы и в женское общество, притворяясь, что делал это против воли. Бега, английский клуб, кутеж с Денисовым, поездка туда — это было другое дело: это было прилично молодцу-гусару.
At the beginning of March, old Count Ilyá Rostóv was very busy arranging a dinner in honor of Prince Bagratión at the English Club.
В начале марта, старый граф Илья Андреич Ростов был озабочен устройством обеда в Английском клубе для приема князя Багратиона.
The count walked up and down the hall in his dressing gown, giving orders to the club steward and to the famous Feoktíst, the club’s head cook, about asparagus, fresh cucumbers, strawberries, veal, and fish for this dinner. The count had been a member and on the committee of the club from the day it was founded. To him the club entrusted the arrangement of the festival in honor of Bagratión, for few men knew so well how to arrange a feast on an open-handed, hospitable scale, and still fewer men would be so well able and willing to make up out of their own resources what might be needed for the success of the fete. The club cook and the steward listened to the count’s orders with pleased faces, for they knew that under no other management could they so easily extract a good profit for themselves from a dinner costing several thousand rubles.
Граф в халате ходил по зале, отдавая приказания клубному эконому и знаменитому Феоктисту, старшему повару Английского клуба, о спарже, свежих огурцах, землянике, теленке и рыбе для обеда князя Багратиона. Граф, со дня основания клуба, был его членом и старшиною. Ему было поручено от клуба устройство торжества для Багратиона, потому что редко кто умел так на широкую руку, хлебосольно устроить пир, особенно потому, что редко кто умел и хотел приложить свои деньги, если они понадобятся на устройство пира. Повар и эконом клуба с веселыми лицами слушали приказания графа, потому что они знали, что ни при ком, как при нем, нельзя было лучше поживиться на обеде, который стоил несколько тысяч.
“Well then, mind and have cocks’ comb in the turtle soup, you know!”
— Так смотри же, гребешков, гребешков в тортю положи, знаешь!
“Shall we have three cold dishes then?” asked the cook. The count considered.
— Холодных, стало быть, три?... — спрашивал повар. Граф задумался.
“We can’t have less—yes, three... the mayonnaise, that’s one,” said he, bending down a finger.
— Нельзя меньше, три... майонез раз, — сказал он, загибая палец...
“Then am I to order those large sterlets?” asked the steward.
— Так прикажете стерлядей больших взять? — спросил эконом.
“Yes, it can’t be helped if they won’t take less. Ah, dear me! I was forgetting. We must have another entrée. Ah, goodness gracious!” he clutched at his head. “Who is going to get me the flowers? Dmítri! Eh, Dmítri! Gallop off to our Moscow estate,” he said to the factotum who appeared at his call. “Hurry off and tell Maksím, the gardener, to set the serfs to work. Say that everything out of the hothouses must be brought here well wrapped up in felt. I must have two hundred pots here on Friday.”
— Чтò ж делать, возьми, коли не уступают. Да, батюшка ты мой, я было и забыл. Ведь надо еще другую антре на стол. Ах, отцы мои! — Он схватился за голову. — Да кто же мне цветы привезет? Митинька! А Митинька! Скачи ты, Митинька, в подмосковную, — обратился он к вошедшему на его зов управляющему, — скачи ты в подмосковную и вели ты сейчас нарядить барщину Максимке-садовнику. Скажи, чтобы все оранжереи сюда волòк, укутывал бы войлоками. Да чтобы мне двести горшков тут к пятнице были.
Having given several more orders, he was about to go to his “little countess” to have a rest, but remembering something else of importance, he returned again, called back the cook and the club steward, and again began giving orders. A light footstep and the clinking of spurs were heard at the door, and the young count, handsome, rosy, with a dark little mustache, evidently rested and made sleeker by his easy life in Moscow, entered the room.
Отдав еще и еще разные приказания, он вышел было отдохнуть к графинюшке, но вспомнил еще нужное, вернулся сам, вернул повара и эконома и опять стал приказывать. В дверях послышалась легкая, мужская походка, бряцанье шпор, и красивый, румяный, с чернеющимися усиками, видимо отдохнувший и выхолившийся на спокойном житье в Москве, вошел молодой граф.
“Ah, my boy, my head’s in a whirl!” said the old man with a smile, as if he felt a little confused before his son. “Now, if you would only help a bit! I must have singers too. I shall have my own orchestra, but shouldn’t we get the gypsy singers as well? You military men like that sort of thing.”
— Ах, братец мой! Голова кругом идет, — сказал старик, как бы стыдясь, улыбаясь перед сыном. — Хоть вот ты бы помог! Надо ведь еще песенников. Музыка у меня есть, да цыган что ли позвать? Ваша братия военные это любят.
“Really, Papa, I believe Prince Bagratión worried himself less before the battle of Schön Grabern than you do now,” said his son with a smile.
— Право, папенька, я думаю, князь Багратион, когда готовился к Шенграбенскому сражению, меньше хлопотал, чем вы теперь, — сказал сын, улыбаясь.
The old count pretended to be angry.
Старый граф притворился рассерженным.
“Yes, you talk, but try it yourself!”
— Да, ты толкуй, ты попробуй!
And the count turned to the cook, who, with a shrewd and respectful expression, looked observantly and sympathetically at the father and son.
И граф обратился к повару, который с умным и почтенным лицом, наблюдательно и ласково поглядывал на отца и сына.
“What have the young people come to nowadays, eh, Feoktíst?” said he. “Laughing at us old fellows!”
— Какова молодежь-то, а, Феоктист? — сказал он. — Смеется над нашим братом — стариками.
“That’s so, your excellency, all they have to do is to eat a good dinner, but providing it and serving it all up, that’s not their business!”
— Чтò ж, ваше сиятельство, им бы только покушать хорошо, а как всё собрать да сервировать, это не их дело.
“That’s it, that’s it!” exclaimed the count, and gaily seizing his son by both hands, he cried, “Now I’ve got you, so take the sleigh and pair at once, and go to Bezúkhov’s, and tell him ‘Count Ilyá has sent you to ask for strawberries and fresh pineapples.’ We can’t get them from anyone else. He’s not there himself, so you’ll have to go in and ask the princesses; and from there go on to the Rasgulyáy—the coachman Ipátka knows—and look up the gypsy Ilyúshka, the one who danced at Count Orlóv’s, you remember, in a white Cossack coat, and bring him along to me.”
— Так, так! — закричал граф, и весело схватив сына за обе руки, закричал: — Так вот же чтò, попался ты мне! Возьми ты сейчас сани парные и ступай ты к Безухову, и скажи, что граф, мол, Илья Андреевич прислали просить у вас земляники и ананасов свежих. Больше ни у кого не достанешь. Самого-то нет, так ты зайди, княжнам скажи, и оттуда, вот чтò, поезжай ты на Разгуляй — Ипатка-кучер знает — найди ты там Ильюшку-цыгана, вот чтò у графа Орлова тогда плясал, помнишь, в белом казакине, и притащи ты его сюда, ко мне.
“And am I to bring the gypsy girls along with him?” asked Nicholas, laughing. “Dear, dear!...”
— И с цыганками его сюда привести? — спросил Николай смеясь. — Ну, ну!...
At that moment, with noiseless footsteps and with the businesslike, preoccupied, yet meekly Christian look which never left her face, Anna Mikháylovna entered the hall. Though she came upon the count in his dressing gown every day, he invariably became confused and begged her to excuse his costume.
В это время неслышными шагами, с деловым, озабоченным и вместе христиански-кротким видом, никогда не покидавшим ее, вошла в комнату Анна Михайловна. Несмотря на то, что каждый день Анна Михайловна заставала графа в халате, всякий раз он конфузился при ней и просил извинения за свой костюм.
“No matter at all, my dear count,” she said, meekly closing her eyes. “But I’ll go to Bezúkhov’s myself. Pierre has arrived, and now we shall get anything we want from his hothouses. I have to see him in any case. He has forwarded me a letter from Borís. Thank God, Borís is now on the staff.”
— Ничего, граф, голубчик, — сказала она, кротко закрывая глаза. — А к Безухову я съезжу, — сказала она. — Молодой Безухов приехал, и теперь мы всё достанем, граф, из его оранжерей. Мне и нужно было видеть его. Он мне прислал письмо от Бориса. Слава Богу, Боря теперь при штабе.
The count was delighted at Anna Mikháylovna’s taking upon herself one of his commissions and ordered the small closed carriage for her.
Граф обрадовался, что Анна Михайловна брала одну часть его поручений, и велел ей заложить маленькую карету.
“Tell Bezúkhov to come. I’ll put his name down. Is his wife with him?” he asked.
— Вы Безухову скажите, чтоб он приезжал. Я его запишу. Чтò он с женою? — спросил он.
Anna Mikháylovna turned up her eyes, and profound sadness was depicted on her face.
Анна Михайловна завела глаза, и на лице ее выразилась глубокая скорбь...
“Ah, my dear friend, he is very unfortunate,” she said. “If what we hear is true, it is dreadful. How little we dreamed of such a thing when we were rejoicing at his happiness! And such a lofty angelic soul as young Bezúkhov! Yes, I pity him from my heart, and shall try to give him what consolation I can.”
— Ах, мой друг, он очень несчастлив, — сказала она. — Ежели правда, чтò мы слышали, это ужасно. И думали ли мы, когда так радовались его счастию! И такая высокая, небесная душа, этот молодой Безухов! Да, я от души жалею его и постараюсь дать ему утешение, которое от меня будет зависеть.
“Wh-what is the matter?” asked both the young and old Rostóv.
— Да чтò ж такое? — спросили оба Ростова, старший и младший.
Anna Mikháylovna sighed deeply.
Анна Михайловна глубоко вздохнула.
“Dólokhov, Mary Ivánovna’s son,” she said in a mysterious whisper, “has compromised her completely, they say. Pierre took him up, invited him to his house in Petersburg, and now... she has come here and that daredevil after her!” said Anna Mikháylovna, wishing to show her sympathy for Pierre, but by involuntary intonations and a half smile betraying her sympathy for the “daredevil,” as she called Dólokhov. “They say Pierre is quite broken by his misfortune.”
— Долохов, Марьи Ивановны сын, — сказала она таинственным шопотом, — говорят, совсем компрометировал ее. Он его вывел, пригласил к себе в дом в Петербурге, и вот... Она сюда приехала, и этот сорви-голова за ней, — сказала Анна Михайловна, желая выразить свое сочувствие Пьеру, но в невольных интонациях и полуулыбкою выказывая сочувствие сорви-голове, как она назвала Долохова. — Говорят, сам Пьер совсем убит своим горем.
“Dear, dear! But still tell him to come to the club—it will all blow over. It will be a tremendous banquet.”
— Ну, всё-таки скажите ему, чтоб он приезжал в клуб, — всё рассеется. Пир горой будет.
Next day, the third of March, soon after one o’clock, two hundred and fifty members of the English Club and fifty guests were awaiting the guest of honor and hero of the Austrian campaign, Prince Bagratión, to dinner. On the first arrival of the news of the battle of Austerlitz, Moscow had been bewildered. At that time, the Russians were so used to victories that on receiving news of the defeat some would simply not believe it, while others sought some extraordinary explanation of so strange an event. In the English Club, where all who were distinguished, important, and well informed foregathered when the news began to arrive in December, nothing was said about the war and the last battle, as though all were in a conspiracy of silence. The men who set the tone in conversation—Count Rostopchín, Prince Yúri Dolgorúkov, Valúev, Count Markóv, and Prince Vyázemski—did not show themselves at the club, but met in private houses in intimate circles, and the Moscovites who took their opinions from others—Ilyá Rostóv among them—remained for a while without any definite opinion on the subject of the war and without leaders. The Moscovites felt that something was wrong and that to discuss the bad news was difficult, and so it was best to be silent. But after a while, just as a jury comes out of its room, the bigwigs who guided the club’s opinion reappeared, and everybody began speaking clearly and definitely. Reasons were found for the incredible, unheard-of, and impossible event of a Russian defeat, everything became clear, and in all corners of Moscow the same things began to be said. These reasons were the treachery of the Austrians, a defective commissariat, the treachery of the Pole Przebyszéwski and of the Frenchman Langeron, Kutúzov’s incapacity, and (it was whispered) the youth and inexperience of the sovereign, who had trusted worthless and insignificant people. But the army, the Russian army, everyone declared, was extraordinary and had achieved miracles of valor. The soldiers, officers, and generals were heroes. But the hero of heroes was Prince Bagratión, distinguished by his Schön Grabern affair and by the retreat from Austerlitz, where he alone had withdrawn his column unbroken and had all day beaten back an enemy force twice as numerous as his own. What also conduced to Bagratión’s being selected as Moscow’s hero was the fact that he had no connections in the city and was a stranger there. In his person, honor was shown to a simple fighting Russian soldier without connections and intrigues, and to one who was associated by memories of the Italian campaign with the name of Suvórov. Moreover, paying such honor to Bagratión was the best way of expressing disapproval and dislike of Kutúzov.
На другой день, 3-го марта, во втором часу по полудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких-нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось всё, чтò было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и про последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как-то: граф Растопчин, князь Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, граф Марков, князь Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам, в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно, и потому лучше молчать. Но чрез несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение в клубе, и всё заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и всё стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пршебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова, и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы — были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве, и был чужой. В лице его отдавалась честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского дохода с именем Суворова. Кроме того в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.
“Had there been no Bagratión, it would have been necessary to invent him,” said the wit Shinshín, parodying the words of Voltaire. Kutúzov no one spoke of, except some who abused him in whispers, calling him a court weathercock and an old satyr.
— Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l’inventer, — сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шопотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром.
All Moscow repeated Prince Dolgorúkov’s saying: “If you go on modeling and modeling you must get smeared with clay,” suggesting consolation for our defeat by the memory of former victories; and the words of Rostopchín, that French soldiers have to be incited to battle by highfalutin words, and Germans by logical arguments to show them that it is more dangerous to run away than to advance, but that Russian soldiers only need to be restrained and held back! On all sides, new and fresh anecdotes were heard of individual examples of heroism shown by our officers and men at Austerlitz. One had saved a standard, another had killed five Frenchmen, a third had loaded five cannon singlehanded. Berg was mentioned, by those who did not know him, as having, when wounded in the right hand, taken his sword in the left, and gone forward. Of Bolkónski, nothing was said, and only those who knew him intimately regretted that he had died so young, leaving a pregnant wife with his eccentric father.
По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Растопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с Немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем итти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише! Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненый в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед. Про Болконского ничего не говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер, оставив беременную жену и чудака-отца.