On that third of March, all the rooms in the English Club were filled with a hum of conversation, like the hum of bees swarming in springtime. The members and guests of the club wandered hither and thither, sat, stood, met, and separated, some in uniform and some in evening dress, and a few here and there with powdered hair and in Russian kaftáns. Powdered footmen, in livery with buckled shoes and smart stockings, stood at every door anxiously noting visitors’ every movement in order to offer their services. Most of those present were elderly, respected men with broad, self-confident faces, fat fingers, and resolute gestures and voices. This class of guests and members sat in certain habitual places and met in certain habitual groups. A minority of those present were casual guests—chiefly young men, among whom were Denísov, Rostóv, and Dólokhov—who was now again an officer in the Semënov regiment. The faces of these young people, especially those who were military men, bore that expression of condescending respect for their elders which seems to say to the older generation, “We are prepared to respect and honor you, but all the same remember that the future belongs to us.”
3-го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое-кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудреные, в чулках и башмаках, ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей — преимущественно молодежи, в числе которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: «уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё-таки за нами будущность».
Nesvítski was there as an old member of the club. Pierre, who at his wife’s command had let his hair grow and abandoned his spectacles, went about the rooms fashionably dressed but looking sad and dull. Here, as elsewhere, he was surrounded by an atmosphere of subservience to his wealth, and being in the habit of lording it over these people, he treated them with absent-minded contempt.
Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, по приказанию жены отпустивший волоса, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянною презрительностью обращался с ними.
By his age he should have belonged to the younger men, but by his wealth and connections he belonged to the groups of old and honored guests, and so he went from one group to another. Some of the most important old men were the center of groups which even strangers approached respectfully to hear the voices of well-known men. The largest circles formed round Count Rostopchín, Valúev, and Narýshkin. Rostopchín was describing how the Russians had been overwhelmed by flying Austrians and had had to force their way through them with bayonets.
По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому. Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Бòльшие кружки составлялись около графа Растопчина, Валуева и Нарышкина. Растопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.
Valúev was confidentially telling that Uvárov had been sent from Petersburg to ascertain what Moscow was thinking about Austerlitz.
Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга, для того, чтоб узнать мнение москвичей об Аустерлице.
In the third circle, Narýshkin was speaking of the meeting of the Austrian Council of War at which Suvórov crowed like a cock in reply to the nonsense talked by the Austrian generals. Shinshín, standing close by, tried to make a joke, saying that Kutúzov had evidently failed to learn from Suvórov even so simple a thing as the art of crowing like a cock, but the elder members glanced severely at the wit, making him feel that in that place and on that day, it was improper to speak so of Kutúzov.
В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству — кричать по петушиному — не мог выучиться у Суворова; но старички строго посмотрели на шутника, давая ему тем чувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова.
Count Ilyá Rostóv, hurried and preoccupied, went about in his soft boots between the dining and drawing rooms, hastily greeting the important and unimportant, all of whom he knew, as if they were all equals, while his eyes occasionally sought out his fine well-set-up young son, resting on him and winking joyfully at him. Young Rostóv stood at a window with Dólokhov, whose acquaintance he had lately made and highly valued. The old count came up to them and pressed Dólokhov’s hand.
Граф Илья Андреич Ростов, озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и изредка отыскивая глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился, и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову.
“Please come and visit us... you know my brave boy... been together out there... both playing the hero... Ah, Vasíli Ignátovich... How d’ye do, old fellow?” he said, turning to an old man who was passing, but before he had finished his greeting there was a general stir, and a footman who had run in announced, with a frightened face: “He’s arrived!”
— Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком... вместе там, вместе геройствовали... А! Василий Игнатьич... здорово, старый, — обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как всё зашевелилось, и прибежавший лакей, с испуганным лицом, доложил: «пожаловали!»
Bells rang, the stewards rushed forward, and—like rye shaken together in a shovel—the guests who had been scattered about in different rooms came together and crowded in the large drawing room by the door of the ballroom.
Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы.
Bagratión appeared in the doorway of the anteroom without hat or sword, which, in accord with the club custom, he had given up to the hall porter. He had no lambskin cap on his head, nor had he a loaded whip over his shoulder, as when Rostóv had seen him on the eve of the battle of Austerlitz, but wore a tight new uniform with Russian and foreign Orders, and the Star of St. George on his left breast. Evidently just before coming to the dinner he had had his hair and whiskers trimmed, which changed his appearance for the worse. There was something naïvely festive in his air, which, in conjunction with his firm and virile features, gave him a rather comical expression. Bekleshëv and Theodore Uvárov, who had arrived with him, paused at the doorway to allow him, as the guest of honor, to enter first. Bagratión was embarrassed, not wishing to avail himself of their courtesy, and this caused some delay at the doors, but after all he did at last enter first. He walked shyly and awkwardly over the parquet floor of the reception room, not knowing what to do with his hands; he was more accustomed to walk over a plowed field under fire, as he had done at the head of the Kursk regiment at Schön Grabern—and he would have found that easier. The committeemen met him at the first door and, expressing their delight at seeing such a highly honored guest, took possession of him as it were, without waiting for his reply, surrounded him, and led him to the drawing room. It was at first impossible to enter the drawing room door for the crowd of members and guests jostling one another and trying to get a good look at Bagratión over each other’s shoulders, as if he were some rare animal. Count Ilyá Rostóv, laughing and repeating the words, “Make way, dear boy! Make way, make way!” pushed through the crowd more energetically than anyone, led the guests into the drawing room, and seated them on the center sofa. The bigwigs, the most respected members of the club, beset the new arrivals. Count Ilyá, again thrusting his way through the crowd, went out of the drawing room and reappeared a minute later with another committeeman, carrying a large silver salver which he presented to Prince Bagratión. On the salver lay some verses composed and printed in the hero’s honor. Bagratión, on seeing the salver, glanced around in dismay, as though seeking help. But all eyes demanded that he should submit. Feeling himself in their power, he resolutely took the salver with both hands and looked sternly and reproachfully at the count who had presented it to him. Someone obligingly took the dish from Bagratión (or he would, it seemed, have held it till evening and have gone in to dinner with it) and drew his attention to the verses. “Well, I will read them, then!” Bagratión seemed to say, and, fixing his weary eyes on the paper, began to read them with a fixed and serious expression. But the author himself took the verses and began reading them aloud. Bagratión bowed his head and listened:
В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с Георгиевскою звездой на левой стороне груди. Он видимо сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, чтò невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтоб он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и наконец Багратион всё-таки прошел вперед. Он шел, не зная куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и не дождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: «пусти, mon cher, пусти, пусти», протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтоб он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так итти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.
Bring glory then to Alexander’s reign And on the throne our Titus shield. A dreaded foe be thou, kindhearted as a man, A Rhipheus at home, a Caesar in the field! E’en fortunate Napoleon Knows by experience, now, Bagratión, And dare not Herculean Russians trouble...
«Славь тако Александра век И охраняй нам Тита на престоле. Будь купно страшный вождь и добрый человек, Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле. Да счастливый Наполеон, Познав чрез опыты, каков Багратион, Не смеет утруждать Алкидов русских боле...»
But before he had finished reading, a stentorian major-domo announced that dinner was ready! The door opened, and from the dining room came the resounding strains of the polonaise: Conquest’s joyful thunder waken, Triumph, valiant Russians, now!... and Count Rostóv, glancing angrily at the author who went on reading his verses, bowed to Bagratión. Everyone rose, feeling that dinner was more important than verses, and Bagratión, again preceding all the rest, went in to dinner. He was seated in the place of honor between two Alexanders—Bekleshëv and Narýshkin—which was a significant allusion to the name of the sovereign. Three hundred persons took their seats in the dining room, according to their rank and importance: the more important nearer to the honored guest, as naturally as water flows deepest where the land lies lowest.
Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово!» Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы раздавайся, веселися храбрый Росс», и граф Илья Андреич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров — Беклешова и Нарышкина, чтò тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее, — поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.
Just before dinner, Count Ilyá Rostóv presented his son to Bagratión, who recognized him and said a few words to him, disjointed and awkward, as were all the words he spoke that day, and Count Ilyá looked joyfully and proudly around while Bagratión spoke to his son.
Перед самым обедом граф Илья Андреич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.
Nicholas Rostóv, with Denísov and his new acquaintance, Dólokhov, sat almost at the middle of the table. Facing them sat Pierre, beside Prince Nesvítski. Count Ilyá Rostóv with the other members of the committee sat facing Bagratión and, as the very personification of Moscow hospitality, did the honors to the prince.
Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе почти на середине стола. Напротив их сел Пьер рядом с князем Несвицким. Граф Илья Андреич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угащивал князя, олицетворяя в себе московское радушие.
His efforts had not been in vain. The dinner, both the Lenten and the other fare, was splendid, yet he could not feel quite at ease till the end of the meal. He winked at the butler, whispered directions to the footmen, and awaited each expected dish with some anxiety. Everything was excellent. With the second course, a gigantic sterlet (at sight of which Ilyá Rostóv blushed with self-conscious pleasure), the footmen began popping corks and filling the champagne glasses. After the fish, which made a certain sensation, the count exchanged glances with the other committeemen. “There will be many toasts, it’s time to begin,” he whispered, and taking up his glass, he rose. All were silent, waiting for what he would say.
Труды его не пропали даром. Обеды его, постный и скоромный, были великолепны, но совершенно спокоен он всё-таки не мог быть до конца обеда. Он подмигивал буфетчику, топотом приказывал лакеям, и не без волнения ожидал каждого, знакомого ему блюда. Всё было прекрасно. На втором блюде, вместе с исполинскою стерлядью (увидав которую, Илья Андреич покраснел от радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья Андреич переглянулся с другими старшинами. — «Много тостов будет, пора начинать!» — шепнул он и взяв бокал в руки — встал. Все замолкли и ожидали, чтò он скажет.
“To the health of our Sovereign, the Emperor!” he cried, and at the same moment his kindly eyes grew moist with tears of joy and enthusiasm. The band immediately struck up “Conquest’s joyful thunder waken...” All rose and cried “Hurrah!” Bagratión also rose and shouted “Hurrah!” in exactly the same voice in which he had shouted it on the field at Schön Grabern. Young Rostóv’s ecstatic voice could be heard above the three hundred others. He nearly wept. “To the health of our Sovereign, the Emperor!” he roared, “Hurrah!” and emptying his glass at one gulp he dashed it to the floor. Many followed his example, and the loud shouting continued for a long time. When the voices subsided, the footmen cleared away the broken glass and everybody sat down again, smiling at the noise they had made and exchanging remarks. The old count rose once more, glanced at a note lying beside his plate, and proposed a toast, “To the health of the hero of our last campaign, Prince Peter Ivánovich Bagratión!” and again his blue eyes grew moist. “Hurrah!” cried the three hundred voices again, but instead of the band a choir began singing a cantata composed by Paul Ivánovich Kutúzov:
— Здоровье государя императора! — крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы раздавайся». Все встали с своих мест и закричали ура! И Багратион закричал ура! тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. — Здоровье государя императора, — кричал он, — ура! — Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться, и улыбаясь своему крику переговариваться. Граф Илья Андреич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона и опять голубые глаза графа увлажились слезами. Ура! опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова.
Russians! O’er all barriers on! Courage conquest guarantees; Have we not Bagratión? He brings foemen to their knees,... etc.
«Тщетны Россам все препоны, Храбрость есть побед залог, Есть у нас Багратионы, Будут все враги у ног» и т. д.
As soon as the singing was over, another and another toast was proposed and Count Ilyá Rostóv became more and more moved, more glass was smashed, and the shouting grew louder. They drank to Bekleshëv, Narýshkin, Uvárov, Dolgorúkov, Apráksin, Valúev, to the committee, to all the club members and to all the club guests, and finally to Count Ilyá Rostóv separately, as the organizer of the banquet. At that toast, the count took out his handkerchief and, covering his face, wept outright.
Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых всё больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и наконец отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался.