Pierre sat opposite Dólokhov and Nicholas Rostóv. As usual, he ate and drank much, and eagerly. But those who knew him intimately noticed that some great change had come over him that day. He was silent all through dinner and looked about, blinking and scowling, or, with fixed eyes and a look of complete absent-mindedness, kept rubbing the bridge of his nose. His face was depressed and gloomy. He seemed to see and hear nothing of what was going on around him and to be absorbed by some depressing and unsolved problem.
Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но те, которые его знали коротко, видели, что в нем произошла в нынешний день какая-то большая перемена. Он молчал всё время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу. Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего, происходящего вокруг него, и думал о чем-то одном, тяжелом и неразрешенном.
The unsolved problem that tormented him was caused by hints given by the princess, his cousin, at Moscow, concerning Dólokhov’s intimacy with his wife, and by an anonymous letter he had received that morning, which in the mean jocular way common to anonymous letters said that he saw badly through his spectacles, but that his wife’s connection with Dólokhov was a secret to no one but himself. Pierre absolutely disbelieved both the princess’ hints and the letter, but he feared now to look at Dólokhov, who was sitting opposite him. Every time he chanced to meet Dólokhov’s handsome insolent eyes, Pierre felt something terrible and monstrous rising in his soul and turned quickly away. Involuntarily recalling his wife’s past and her relations with Dólokhov, Pierre saw clearly that what was said in the letter might be true, or might at least seem to be true had it not referred to his wife. He involuntarily remembered how Dólokhov, who had fully recovered his former position after the campaign, had returned to Petersburg and come to him. Availing himself of his friendly relations with Pierre as a boon companion, Dólokhov had come straight to his house, and Pierre had put him up and lent him money. Pierre recalled how Hélène had smilingly expressed disapproval of Dólokhov’s living at their house, and how cynically Dólokhov had praised his wife’s beauty to him and from that time till they came to Moscow had not left them for a day.
Этот неразрешенный, мучивший его вопрос, были намеки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и в нынешнее утро полученное им анонимное письмо, в котором было сказано с тою подлою шутливостью, которая свойственна всем анонимным письмам, что он плохо видит сквозь свои очки, и что связь его жены с Долоховым есть тайна только для одного его. Пьер решительно не поверил ни намекам княжны, ни письму, но ему страшно было теперь смотреть на Долохова, сидевшего перед ним. Всякий раз, как нечаянно взгляд его встречался с прекрасными, наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал, как что-то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Невольно вспоминая всё прошедшее своей жены и ее отношения с Долоховым, Пьер видел ясно, что то, чтò сказано было в письме, могло быть правда, могло по крайней мере казаться правдой, ежели бы это касалось не его жены. Пьер вспоминал невольно, как Долохов, которому было возвращено всё после кампании, вернулся в Петербург и приехал к нему. Пользуясь своими кутежными отношениями дружбы с Пьером, Долохов прямо приехал к нему в дом, и Пьер поместил его и дал ему взаймы денег. Пьер вспоминал, как Элен улыбаясь выражала свое неудовольствие за то, что Долохов живет в их доме, и как Долохов цинически хвалил ему красоту его жены, и как он с того времени до приезда в Москву ни на минуту не разлучался с ними.
“Yes, he is very handsome,” thought Pierre, “and I know him. It would be particularly pleasant to him to dishonor my name and ridicule me, just because I have exerted myself on his behalf, befriended him, and helped him. I know and understand what a spice that would add to the pleasure of deceiving me, if it really were true. Yes, if it were true, but I do not believe it. I have no right to, and can’t, believe it.” He remembered the expression Dólokhov’s face assumed in his moments of cruelty, as when tying the policeman to the bear and dropping them into the water, or when he challenged a man to a duel without any reason, or shot a post-boy’s horse with a pistol. That expression was often on Dólokhov’s face when looking at him. “Yes, he is a bully,” thought Pierre, “to kill a man means nothing to him. It must seem to him that everyone is afraid of him, and that must please him. He must think that I, too, am afraid of him—and in fact I am afraid of him,” he thought, and again he felt something terrible and monstrous rising in his soul. Dólokhov, Denísov, and Rostóv were now sitting opposite Pierre and seemed very gay. Rostóv was talking merrily to his two friends, one of whom was a dashing hussar and the other a notorious duelist and rake, and every now and then he glanced ironically at Pierre, whose preoccupied, absent-minded, and massive figure was a very noticeable one at the dinner. Rostóv looked inimically at Pierre, first because Pierre appeared to his hussar eyes as a rich civilian, the husband of a beauty, and in a word—an old woman; and secondly because Pierre in his preoccupation and absent-mindedness had not recognized Rostóv and had not responded to his greeting. When the Emperor’s health was drunk, Pierre, lost in thought, did not rise or lift his glass.
«Да, он очень красив, думал Пьер, я знаю его. Для него была бы особенная прелесть в том, чтоб осрамить мое имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я хлопотал за него и призрел его, помог ему. Я знаю, я понимаю, какую соль это в его глазах должно бы придавать его обману, ежели бы это была правда. Да, ежели бы это была правда; но я не верю, не имею права и нe могу верить». Он вспоминал то выражение, которое принимало лицо Долохова, когда на него находили минуты жестокости, как те, в которые он связывал квартального с медведем и пускал его на воду, или когда он вызывал без всякой причины на дуэль человека, или убивал из пистолета лошадь ямщика. Это выражение часто было на лице Долохова, когда он смотрел на него. «Да, он бретёр, думал Пьер, ему ничего не значит убить человека, ему должно казаться, что все боятся его, ему должно быть приятно это. Он должен думать, что и я боюсь его. И действительно я боюсь его», думал Пьер, и опять при этих мыслях он чувствовал, как что-то страшное и безобразное поднималось в его душе. Долохов, Денисов и Ростов сидели теперь против Пьера и казались очень веселы. Ростов весело переговаривался с своими двумя приятелями, из которых один был лихой гусар, другой известный бретёр и повеса, и изредка насмешливо поглядывал на Пьера, который на этом обеде поражал своею сосредоточенною, рассеянною, массивною фигурой. Ростов недоброжелательно смотрел на Пьера, во-первых, потому, что Пьер в его гусарских глазах был штатский богач, муж красавицы, вообще баба; во-вторых, потому, что Пьер в сосредоточенности и рассеянности своего настроения не узнал Ростова и не ответил на его поклон. Когда стали пить за здоровье государя, Пьер задумавшись не встал и не взял бокала.
“What are you about?” shouted Rostóv, looking at him in an ecstasy of exasperation. “Don’t you hear it’s His Majesty the Emperor’s health?” Pierre sighed, rose submissively, emptied his glass, and, waiting till all were seated again, turned with his kindly smile to Rostóv.
— Чтò ж вы? — закричал ему Ростов, восторженно-озлобленными глазами глядя на него. — Разве вы не слышите: здоровье государя императора! — Пьер, вздохнув, покорно встал, выпил свой бокал и, дождавшись, когда все сели, с своею доброю улыбкой обратился к Ростову.
“Why, I didn’t recognize you!” he said. But Rostóv was otherwise engaged; he was shouting “Hurrah!”
— А я вас и не узнал, — сказал он. — Но Ростову было не до этого, он кричал ура!
“Why don’t you renew the acquaintance?” said Dólokhov to Rostóv.
— Чтò ж ты не возобновишь знакомства, — сказал Долохов Ростову.
“Confound him, he’s a fool!” said Rostóv.
— Бог с ним, дурак, — сказал Ростов.
“One should make up to the husbands of pretty women,” said Denísov.
— Надо лелеять мужей хорошеньких женщин, — сказал Денисов.
Pierre did not catch what they were saying, but knew they were talking about him. He reddened and turned away.
Пьер не слышал, чтò они говорили, но знал, что говорят про него. Он покраснел и отвернулся.
“Well, now to the health of handsome women!” said Dólokhov, and with a serious expression, but with a smile lurking at the corners of his mouth, he turned with his glass to Pierre.
— Ну, теперь за здоровье красивых женщин, — сказал Долохов, и с серьезным выражением, но с улыбающимся в углах ртом, с бокалом обратился к Пьеру.
“Here’s to the health of lovely women, Peterkin—and their lovers!” he added.
— За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников, — сказал он.
Pierre, with downcast eyes, drank out of his glass without looking at Dólokhov or answering him. The footman, who was distributing leaflets with Kutúzov’s cantata, laid one before Pierre as one of the principal guests. He was just going to take it when Dólokhov, leaning across, snatched it from his hand and began reading it. Pierre looked at Dólokhov and his eyes dropped, the something terrible and monstrous that had tormented him all dinnertime rose and took possession of him. He leaned his whole massive body across the table.
Пьер, опустив глаза, пил из своего бокала, не глядя на Долохова и не отвечая ему. Лакей, раздававший кантату Кутузова, положил листок Пьеру, как более почетному гостю. Он хотел взять его, но Долохов перегнулся, выхватил листок из его руки и стал читать. Пьер взглянул на Долохова, зрачки его опустились: что-то страшное и безобразное, мутившее его во всё время обеда, поднялось и овладело им. Он нагнулся всем тучным телом через стол.
“How dare you take it?” he shouted.
— Не смейте брать! — крикнул он.
Hearing that cry and seeing to whom it was addressed, Nesvítski and the neighbor on his right quickly turned in alarm to Bezúkhov. “Don’t! Don’t! What are you about?” whispered their frightened voices. Dólokhov looked at Pierre with clear, mirthful, cruel eyes, and that smile of his which seemed to say, “Ah! This is what I like!”
Услыхав этот крик и увидав, к кому он относился, Несвицкий и сосед с правой стороны испуганно и поспешно обратились к Безухову. — Полноте, полно, чтò вы? — шептали испуганные голоса. Долохов посмотрел на Пьера светлыми, веселыми, жестокими глазами, с тою же улыбкой, как будто он говорил: «А, вот это я люблю».
“You shan’t have it!” he said distinctly.
— Не дам, — проговорил он отчетливо.
Pale, with quivering lips, Pierre snatched the copy.
Бледный, с трясущеюся губой, Пьер рванул лист.
“You...! you... scoundrel! I challenge you!” he ejaculated, and, pushing back his chair, he rose from the table. At the very instant he did this and uttered those words, Pierre felt that the question of his wife’s guilt which had been tormenting him the whole day was finally and indubitably answered in the affirmative. He hated her and was forever sundered from her. Despite Denísov’s request that he would take no part in the matter, Rostóv agreed to be Dólokhov’s second, and after dinner he discussed the arrangements for the duel with Nesvítski, Bezúkhov’s second. Pierre went home, but Rostóv with Dólokhov and Denísov stayed on at the club till late, listening to the gypsies and other singers.
— Вы... вы... негодяй!.. я вас вызываю, — проговорил он, и двинув стул, встал из-за стола. В ту самую секунду, как Пьер сделал это и произнес эти слова, он почувствовал, что вопрос о виновности его жены, мучивший его эти последние сутки, был окончательно и несомненно решен утвердительно. Он ненавидел ее и навсегда был разорван с нею. Несмотря на просьбы Денисова, чтобы Ростов не вмешивался в это дело, Ростов согласился быть секундантом Долохова, и после стола переговорил с Несвицким, секундантом Безухова, об условиях дуэли. Пьер уехал домой, а Ростов с Долоховым и Денисовым до позднего вечера просидели в клубе, слушая цыган и песенников.
“Well then, till tomorrow at Sokólniki,” said Dólokhov, as he took leave of Rostóv in the club porch.
— Так до завтра, в Сокольниках, — сказал Долохов, прощаясь с Ростовым на крыльце клуба.
“And do you feel quite calm?” Rostóv asked.
— И ты спокоен? — спросил Ростов.
Dólokhov paused.
Долохов остановился.
“Well, you see, I’ll tell you the whole secret of dueling in two words. If you are going to fight a duel, and you make a will and write affectionate letters to your parents, and if you think you may be killed, you are a fool and are lost for certain. But go with the firm intention of killing your man as quickly and surely as possible, and then all will be right, as our bear huntsman at Kostromá used to tell me. ‘Everyone fears a bear,’ he says, ‘but when you see one your fear’s all gone, and your only thought is not to let him get away!’ And that’s how it is with me. À demain, mon cher.” * * Till tomorrow, my dear fellow.
— Вот видишь ли, я тебе в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и пишешь завещания да нежные письма родителям, ежели ты думаешь о том, что тебя могут убить, ты — дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить, как можно поскорее и повернее, тогда всё исправно. Как мне говаривал наш костромской медвежатник: медведя-то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну, так-то и я. A demain, mon cher!
Next day, at eight in the morning, Pierre and Nesvítski drove to the Sokólniki forest and found Dólokhov, Denísov, and Rostóv already there. Pierre had the air of a man preoccupied with considerations which had no connection with the matter in hand. His haggard face was yellow. He had evidently not slept that night. He looked about distractedly and screwed up his eyes as if dazzled by the sun. He was entirely absorbed by two considerations: his wife’s guilt, of which after his sleepless night he had not the slightest doubt, and the guiltlessness of Dólokhov, who had no reason to preserve the honor of a man who was nothing to him.... “I should perhaps have done the same thing in his place,” thought Pierre. “It’s even certain that I should have done the same, then why this duel, this murder? Either I shall kill him, or he will hit me in the head, or elbow, or knee. Can’t I go away from here, run away, bury myself somewhere?” passed through his mind. But just at moments when such thoughts occurred to him, he would ask in a particularly calm and absent-minded way, which inspired the respect of the onlookers, “Will it be long? Are things ready?”
На другой день, в 8 часов утра, Пьер с Несвицким приехали в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Пьер имел вид человека, занятого какими-то соображениями, вовсе не касающимися до предстоящего дела. Осунувшееся лицо его было желто. Он видимо не спал эту ночь. Он рассеянно оглядывался вокруг себя и морщился, как будто от яркого солнца. Два соображения исключительно занимали его: виновность его жены, в которой после бессонной ночи уже не оставалось ни малейшего сомнения, и невинность Долохова, не имевшего никакой причины беречь честь чужого для него человека. «Может быть, я бы то же самое сделал бы на его месте, думал Пьер. Даже наверное я бы сделал то же самое; к чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда-нибудь», приходило ему в голову. Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно-спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: «Скоро ли, и готово ли?»
When all was ready, the sabers stuck in the snow to mark the barriers, and the pistols loaded, Nesvítski went up to Pierre.
Когда всё было готово, сабли воткнуты в снег, означая барьер, до которого следовало сходиться, и пистолеты заряжены, Несвицкий подошел к Пьеру.
“I should not be doing my duty, Count,” he said in timid tones, “and should not justify your confidence and the honor you have done me in choosing me for your second, if at this grave, this very grave, moment I did not tell you the whole truth. I think there is no sufficient ground for this affair, or for blood to be shed over it.... You were not right, not quite in the right, you were impetuous...”
— Я бы не исполнил своей обязанности, граф, — сказал он робким голосом, — и не оправдал бы того доверия и чести, которые вы мне сделали, выбрав меня своим секундантом, ежели бы я в эту важную минуту, очень важную минуту, не сказал вам всей правды. Я полагаю, что дело это не имеет достаточно причин, и что не стòит того, чтобы за него проливать кровь... Вы были неправы, вы погорячились...
“Oh yes, it is horribly stupid,” said Pierre.
— Ах, да, ужасно глупо... — сказал Пьер.
“Then allow me to express your regrets, and I am sure your opponent will accept them,” said Nesvítski (who like the others concerned in the affair, and like everyone in similar cases, did not yet believe that the affair had come to an actual duel). “You know, Count, it is much more honorable to admit one’s mistake than to let matters become irreparable. There was no insult on either side. Allow me to convey....”
— Так позвольте мне передать ваше сожаление, и я уверен, что наши противники согласятся принять ваше извинение, — сказал Несвицкий (так же как и другие участники дела и как и все в подобных делах, не веря еще, чтобы дело дошло до действительной дуэли). — Вы знаете, граф, гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого. Обиды ни с одной стороны не было. Позвольте мне переговорить...
“No! What is there to talk about?” said Pierre. “It’s all the same.... Is everything ready?” he added. “Only tell me where to go and where to shoot,” he said with an unnaturally gentle smile. He took the pistol in his hand and began asking about the working of the trigger, as he had not before held a pistol in his hand—a fact that he did not wish to confess. “Oh yes, like that, I know, I only forgot,” said he.
— Нет, о чем же говорить! — сказал Пьер, — всё равно... Так готово? — прибавил он. — Вы мне скажите только, как куда ходить, и стрелять куда? — сказал он, неестественно-кротко улыбаясь. — Он взял в руки пистолет, стал расспрашивать о способе спуска, так как он до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаваться. — Ах, да, вот так, я знаю, я забыл только, — говорил он.
“No apologies, none whatever,” said Dólokhov to Denísov (who on his side had been attempting a reconciliation), and he also went up to the appointed place.
— Никаких извинений, ничего решительно, — говорил Долохов Денисову, который с своей стороны тоже сделал попытку примирения, и тоже подошел к назначенному месту.
The spot chosen for the duel was some eighty paces from the road, where the sleighs had been left, in a small clearing in the pine forest covered with melting snow, the frost having begun to break up during the last few days. The antagonists stood forty paces apart at the farther edge of the clearing. The seconds, measuring the paces, left tracks in the deep wet snow between the place where they had been standing and Nesvítski’s and Dólokhov’s sabers, which were stuck into the ground ten paces apart to mark the barrier. It was thawing and misty; at forty paces’ distance nothing could be seen. For three minutes all had been ready, but they still delayed and all were silent.
Место для поединка было выбрано шагах в 80-ти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили, отпечатавшиеся по мокрому, глубокому снегу, следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов ничего не было видно. Минуты три всё было уже готово, и всё-таки медлили начинать. Все молчали.